Я похолодела, понимая, к чему он клонит. Сорокапятилетняя Клара внутри менямгновенно выстроила логическую цепочку. — Гиперкоагуляция. Повышеннаясвертываемость.

— Именно, — кивнул старик. — Как только ваш барон наложит зажимы на аорту, чтобыотсечь поврежденный участок, кровь в сосудах превратится в кашу за считанныеминуты. Массивный тромбоз. Когда он снимет зажимы, тромбы полетят в мозг исердце. Эдуард не умрет от кровотечения. Он умрет от тотального инсульта наглазах у всей свиты. И вашего барона обвинят в преднамеренном убийстве.

Я опустилась на стопку книг, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Доминик хочетустроить показательную казнь.

— Ему нужно уничтожить веру в медицину. Убить «мясника» руками самого «мясника»,— Павел Петрович затянулся своей самокруткой. — Но есть еще кое-что. Сын. Ячувствую его. Он «фонит» на весь замок.

— Его зовут Семён. И он меняется.

— Он не просто меняется, девочка. Он резонирует с тем, что лежит под нами. Подэтим замком похоронен «Странник» — так древние называли объект, который выпализ Воронки сотни лет назад. Это он создает аномалию. И Доминик хочетиспользовать вашего мальчика как ключ, чтобы запустить это Сердце.Ему не нужна вера, ему нужна власть над временем.

Я подняла взгляд на старика. Мой дар парапсихолога внезапно показал мне его ауру— она была истонченной, но чистой, как горный хрусталь. В нем не быловраждебности. Только усталость человека, который слишком долго хранилчужие тайны.

— Помогите нам, — я потянулась к его руке. — Вы тридцать лет изучали этот мир.Вы знаете, как нейтрализовать яд спорыньи.

Павел Петрович долго смотрел в мои глаза. Я видела в его зрачках отражение свечии борьбу между желанием дожить свои дни в покое и искрой врачебного азарта,которая не гаснет даже через десятилетия забвения.

— У меня есть антидот, — наконец сказал он. — Вытяжка из коры змеиного дерева исок горного мака. Это разжижает кровь. Но есть проблема: Король должен принятьэто за час до операции. А Доминик лично пробует всё, что подают Эдуарду.

— Я сделаю это, — мой голос прозвучал твердо. — У меня есть дар. Я смогу отвлечьего или внушить ему, что он уже проверил кубок.

Старик встал, кряхтя, и подошел к одному из стеллажей. Он достал крошечныйфлакон из темного стекла. — Здесь жизнь вашего барона и вашего сына. Ибудущее этого мира. Если вы ошибетесь…

— Мы уже один раз умерли, Павел Петрович, — я взяла флакон. — Вторая смерть намне страшна. Страшно не довести дело до конца.

— Идите, — он махнул рукой, снова садясь за стол. — И скажите своему Генри…пусть шьет аккуратно. В девяностых мы в Москве использовали полипропилен, аздесь у него будет только золото. Пусть не торопится.