Я замерла в своей постели, прижав ладонь к груди. Сердце Каталинабель, всё ещене привыкшее к встряскам, частило, как пойманная птица. Это не мог бытьФилипп. Даже после гениальной операции Генри, маркиз должен был лежатьпластом, опутанный дренажами и маковыми снами. Но этот звук... я узнала быего из тысячи. Именно так Филипп д’Орсе мерил шагами залу, когда замышлялочередную алхимическую пакость.

Я накинула шаль, чувствуя, как холодный воздух облизывает босые ступни. Свеча вмоей руке дрожала, отбрасывая на стены уродливые, ломаные тени.

Дверь спальни поддалась с тихим стоном. Коридор был пуст. Длинная анфиладагостевого крыла тонула в чернильной мгле, прорезаемой лишь слабымиотблесками луны сквозь узкие окна-бойницы.

— Филипп? — прошептала я, и мой голос показался мне чужим.

Ответа не последовало, но стук повторился. Теперь он доносился со сторонысеверной галереи, ведущей к библиотеке.

Я пошла на звук, стараясь не дышать. Мой дар парапсихолога, обычнопредупреждающий об опасности липким холодком в затылке, сейчас велсебя странно. Вместо страха я чувствовала… зов. Глубокую, вибрирующую тоску,которая тянула меня вперед, словно невидимая нить, привязанная к самомусолнечному сплетению.

Галерея встретила меня запахом озона и старого снега. Это было невозможно — надворе стояла осень, на улице грязь и дождь, а воздух здесь был пропитан зимней стужей, и это был не просто холод — это было «дыхание гор» На серединекоридора стук прекратился.

Я подняла свечу выше. У окна, выходящего на северную сторону, стояла фигура.Высокий силуэт в светлых одеждах, который казался почти прозрачным в лунномсвете.

— Семён? — сердце пропустило удар, а затем зашлось в сумасшедшем восторге.

Фигура медленно обернулась. Это было лицо моего сына. Томаса. Но это не был тотмальчик, которого я помнила. Ему было двадцать пять — мой ровесник в этом мире.Его лицо было бледным, осунувшимся, обрамленным длинными волосами, а на плечахлежал тяжелый монастырский плащ.

Он не произнес ни слова. Он просто протянул ко мне руку, и в этот миг реальностьвокруг меня начала плавиться.

Синяя воронка.

Она не была пугающей, как в день аварии. Теперь она пульсировала мягким,индиговым светом прямо посреди галереи. Сквозь неё я увидела горы —острые, как зубы дракона, уходящие вершинами в вечные тучи. Я услышалаколокольный звон, тяжелый и размеренный, от которого вибрировали кости. Ихолод. Невыносимый, пробирающий до самой души холод монастырских келий.

«Мама… мне холодно…» — этот шепот прозвучал не в ушах, а в моей голове, разрываяеё на части.