— Представь, что это просто шум дождя, — я начала медленно транслировать емуволны спокойствия, стараясь «загладить» острые края его ауры. — Металл — эточасть земли. Ты — это земля. Ты не должен сопротивляться, Сёма. Стань текучим,как вода, сквозь которую проходит ток, не причиняя ей вреда.

Я закрыла глаза, погружаясь в его состояние. Мой дар парапсихолога в этом миретрансформировался: я больше не просто чувствовала эмоции, я виделафизиологические сбои как темные узлы в энергетическом поле. ВнутриСемёна пульсировал мощный источник, та самая «Воронка», о которой он бредилночью. Она не просто переместила его сюда — она сделала его проводником.

— Прости, что я такой… поломанный, — прошептал он, и я почувствовала, как егоголова тяжело опустилась мне на плечо.

— Ты не поломанный, сынок. Ты — эволюционировавший, — я поцеловала его вмакушку, вдыхая запах копоти и мороза. — Папа вырезает болезнь из тел, ая буду вырезать её из твоей души. Мы справимся.

Дверца кареты распахнулась на ходу. Внутрь ворвался поток ледяного воздуха изапах Генри — полынь, кожа и сталь. Он запрыгнул на подножку, удерживаясь запоручни с ловкостью, которой у Прохора Ивановича никогда не было. Молодое телоГенри фон Шталя требовало движения и риска.

— Как он? — Генри бросил быстрый, профессиональный взгляд на сына, а затемперевел его на спящего маркиза.

— Держится. Но Столица будет для него тяжелым испытанием, — ответила я.

Генри пролез внутрь и сел напротив нас, потеснив ноги Филиппа. Он снял перчаткуи коснулся лба Семёна. — Температура в норме, но проводимость кожи зашкаливает.Ганс говорит, что Черный Всадник отстал, но это не значит, что он потерял след.Они просто ждут, когда городские ворота захлопнутся за нашей спиной.

Я видела, как Генри смотрит на меня. В этом тесном пространстве, под мерный стукколес, между нами снова возникло то самое электричество, которое мы пыталисьподавить ради дела. Ему было сорок восемь, мне сорок пять — наши душипомнили каждое мгновение совместной жизни, но наши новые тела требовалисвоего. Его взгляд скользнул по моей шее, задерживаясь на расстегнутойпуговице платья, и я почувствовала, как по коже пробежала волна жара,совершенно неуместного в этой ледяной пустыне.

— Ты думаешь о Короле, — сказала я, пытаясь перевести тему и унять собственноесердцебиение.

— Я думаю о том, что у Эдуарда нет времени, — Генри нахмурился, и между егобровей пролегла та самая глубокая складка. — Если у него аневризма, толюбая вспышка гнева или даже радости может стать последней. Мне нужнооперировать в первый же день. Иначе мы останемся в этом городе без защиты,один на один с Домиником.