Девочка протянула тонюсенькие пальчики к металлу. Почувствовав жар, она прижалась к чугуну, обхватив секцию руками. На её измученном лице медленно расцвела робкая, совершенно счастливая улыбка.

Я кивнул Марфе — готовь отвар, чтоб дышать. Внучке который твоей делали. Та кивнула и закопошилась в своих мешочках. Через полчаса отогретая у батареи девочка уже дышала парами отвара. Марфа накрыла её большим полотенцем. Дыхание, до этого сопровождавшееся свистом и хрипами, начало выравниваться.

Я стоял в дверном проеме, и у меня внезапно перехватило горло сковавшим спазмом. Внутренний монолог заглушил все звуки.

Вот оно. Вот ради чего я рву жилы в этой заснеженной дыре. Не ради золотого песка в кожаных мешках, не ради амбиций дизелестроения, и не ради политических игр с губернаторами. Всё это теряло смысл перед лицом одной маленькой девочки, которая прямо сейчас могла дышать ровно и без боли, потому что в этом куске тайги появилась комната с сухим, стабильным теплом.

Вечером того же дня Марфа нашла Аню на кухне. Я случайно уловил обрывок их разговора.

— Кашлять перестала, касатушка наша, — шептала Марфа, утирая краешком платка глаза. — Родители её говорят, что впервые за месяц дитё спит без хрипов и не просыпается в поту. Спаси Бог ваши души за такое дело.

Аня стремительно вернулась в контору, плотно закрыв за собой дверь. Она прошла к своему столу, села и молча уткнулась лицом в развернутые чертежи водопровода. Я видел, как подрагивают её плечи, а на бумагу капают слёзы. Я не стал подходить с расспросами или утешениями. В такие моменты слова лишь портят акустику победы.

На следующее утро Аня, с идеально прямой спиной и блеском в глазах, положила передо мной лист с выкладками.

— Экономика процесса, — произнесла она деловитым тоном, но в голосе все еще звенела вчерашняя эмоция. — Центральный мазутный котел поглощает вдвое меньше топлива по энергоемкости, чем десяток разрозненных дровяных печей. Каменный уголь и лес мы теперь экономим колоссально. К тому же — безопасность. В жилых зонах больше нет открытого огня. Никаких выпавших углей на сухие доски, никаких задохнувшихся от обратной тяги угарного газа.

Эти слова подтверждал и доктор Арсеньев, заглянувший на огонек. От него привычно несло карболкой и лекарственными травами. Лекарь снял очки, протер их кружевным платком и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Признаться честно, Андрей Петрович, — произнес он, тщательно подбирая слова, — за весь этот месяц у меня в лазарете ни одного случая глубокого обморожения и ни единого отравления чадом. Вы, батенька, спасаете больше жизней своими чугунными трубами, чем я всем своим хирургическим арсеналом и ланцетами.