— Доброе дело делаешь, Андрей Петрович, — негромко произнес он, не меняя позы. — Ему понравится. Мальцы — они к технике-то с пеленок тянутся, ежели кровь правильная. Мой-то племянник под Тверью тоже всё щепки в телеги складывал…

Он замолчал, и я не стал расспрашивать. Игнат редко говорил о прошлом, предпочитая жить настоящим, где его задачей было охранять покой нашей семьи и всего прииска. Но в такие моменты я видел, что под этой стальной чешуёй старого воина бьется живое, израненное сердце, которое при виде ребенка оттаивало мгновенно.

Ночью Димка проснулся от колик. Его надрывный, жалобный плач разрезал тишину дома, как острый нож. Аня вскочила было, но я мягко придержал её за плечо.

— Спи, я сам. Тебе завтра отчеты Степана разбирать.

Я взял сына на руки. Он был горячим. Я начал ходить по комнате, мерно покачивая его и прижимая к себе.

Чтобы отвлечь его и успокоить, я начал напевать. Это была песня из моей прошлой жизни, какой-то полузабытый мотив из радиоприемника «ТРЭКОЛа». Слова её здесь никто не знал и не узнает никогда, они звучали чужеродно среди бревенчатых стен и воя метели за окном, но Димка постепенно затихал, вслушиваясь в мой мерный шепот. В этот момент я чувствовал себя единственным хранителем огромного пласта культуры, который исчез вместе со мной.

Я смотрел на спящего сына и думал о том, что ради этого момента стоило пересечь два столетия. Рельсы, локомотивы, радиостанции и марганцевая сталь — всё это было лишь декорациями. Истинная цель моего появления здесь спала сейчас у меня на плече, доверчиво уткнувшись носом в шею. Этот теплый комочек не знал про дизельные двигатели или интриги Строгановых. Он знал только одно: папа и мама рядом, а значит, мир в безопасности.

— Положи его, Андрей, он уснул, — шепнула Аня из-под одеяла, не открывая глаз.

Я осторожно опустил сына в кроватку, бережно накрыл пуховым одеялом и сел рядом на табурет. Уходить не хотелось. Я сидел в темноте, слушая ровное дыхание ребенка и далекий, приглушенный гул дизеля. Эти звуки сливались в одну симфонию моей новой жизни, где ответственность за будущее сплеталась с бесконечной нежностью настоящего.

Аня часто спорила со мной о будущем Димки.

— Он будет инженером, Андрей, — говорила она, перебирая чертежи Черепановых. — Посмотри, как он тянется к твоим измерительным приборам. У него твой ум и моя хватка. Он построит здесь заводы, о которых мы только мечтаем.

— Он будет тем, кем сам захочет, Ань, — отвечал я, обнимая её. — Мы для того и ломаем этот старый мир, чтобы у него был выбор. Редкая и бесценная роскошь для этого века — право самому решать свою судьбу.