У перегонного куба Северцев устроил небольшое шоу. Он продемонстрировал струю прозрачного керосина, выходящую из змеевика.

— Вот он, Ваше Превосходительство, — Северцев наполнил склянку и поднес к свету. — Чистый свет Урала. Без гари, без смрада.

Есин понюхал жидкость, хмыкнул и перевел взгляд на дымящиеся баки мазута.

— И всё в дело идет? — спросил он, щурясь.

— Всё до последней капли, — ответил я. — Мазут греет бараки, солярка крутит моторы. Природа не терпит пустоты, а мы не терпим убытков.

В лазарете Казанцев развернул свою тихую оборону. Губернатор замер на пороге, пораженный запахом хлорки и ослепительной белизной простыней.

— У вас здесь чище, чем в губернаторской резиденции перед Пасхой, — заметил офицер из свиты, брезгливо поглядывая на свои запыленные сапоги.

— У нас здесь не резиденция, господин поручик, — отрезал Казанцев. — Здесь жизнь спасают. А жизнь микробов не любит.

Есин долго разглядывал аппарат для стерилизации инструментов, трогал блестящую сталь зажимов и периодически кивал головой, словно взвешивая увиденное.

Кульминацию я приберег на вечер. Когда сумерки окончательно поглотили поселок и тайга превратилась в непроглядную стену, я привел Есина к школе. Внутри было тихо, пахло мелом и свежевыструганным деревом. Свита губернатора теснилась в дверях, перешептываясь и поглядывая на странные стеклянные пузыри, свисающие с потолка на медных нитях.

Лебедев, стоявший чуть в стороне, едва заметно кивнул мне. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, сейчас казалось серым. Он перевыполнил план — вместо обещанных десяти ламп, мы запитали все двадцать пять.

Я положил руку на рычаг.

— Смотрите внимательно, Ваше Превосходительство. Это то, что скоро изменит облик наших городов.

Резкий щелчок медного ножа — и по залу прошла волна света. Лампочки не вспыхнули мгновенно, они налились ровным, ослепительно белым сиянием за долю секунды. Свита ахнула, кто-то из чиновников перекрестился. Есин замер. Он стоял посреди класса, задрав голову, и на его лице, обычно скрытом маской бюрократического спокойствия, отражалась целая буря эмоций.

Прошло не меньше тридцати секунд. Губернатор не двигался, лишь его зрачки сузились от непривычной яркости.

— Воронов, — произнес он наконец, и его голос прозвучал удивительно тихо в этой залитой светом комнате. — Я двадцать лет на государственной службе. Видел залы Петербурга в тысячах свечей, видел иллюминацию в Москве, бывал в Варшаве… Но такого не видел нигде. Это не огонь. Это нечто совершенно иное. То вы лампами керосиновыми удивляете… но такое… Что это?