«Сорокапятки» взвода ударили вразнобой, часто, словно взахлеб. Каждый выстрел косил серо-зеленые фигуры, валил их в мокрую, изрытую снарядами землю. Бог войны сеял смерть, широко, щедро, уничтожая топчущих нашу, советскую землю врагов.

Первый эшелон «тридцатьчетверок» скрылся в дыму, откуда доносился тяжелый, утробный грохот танковой дуэли. Второй эшелон, более легкие «БТ», выходил из леса, везя на броне автоматчиков в пыльных, выгоревших гимнастерках с бронежилетами поверх них.

— Ребята, — тихо сказал Белов, глядя, как спрыгивают с брони десантники, как разворачиваются в цепь, выцеливая залегшую немецкую пехоту. — Ребята, мы вас заждались.

Он нащупал в подсумке мятый, изрядно опустошенный кисет. Самокрутка куда-то пропала. Ничего. После боя он свернет новую. Если останется в живых. Правда, теперь в это верилось легче.

Москва. Кабинет Жукова в Наркомате обороны. Июль 1941 года

Доложив в Ставку, я еще долго сидел над картой, стискивая карандаш и лихорадочно перебирая варианты. Положение Западного фронта было хуже некуда. Управление потеряно, связь отсутствует, командующие либо молчат, либо не могут дать внятного ответа.

А самое главное, похоже, они сами не понимают, что с ними происходит. Я встал, прошелся по кабинету. Вспомнил голос начштаба Климовских. Он явно растерян, устал до чертиков, чувствует, что земля уходит из-под ног, но еще надеется, что это ему только кажется.

В своем докладе начштаба Западного фронта упомянул 44-й стрелковый корпус. Хорошее соединение, но один корпус не удержит Минск, если немцы подтянут основные силы. А они подтянут. Они давно уже не бьют в лоб по УРам, они их охватывают. И Минский УР для них лишь препятствие, которое можно обойти с флангов.

Я снова сел. Набросал короткую записку для начальника Генштаба:«Положение на Западном фронте требует немедленного вмешательства. Предлагаю направить на место комиссию с особыми полномочиями. Нужно наводить порядок железной рукой» .

При этом я понимал, что комиссия будет в лучшем случае завтра. А что сегодня? Сегодня там, под Минском и Бобруйском танки горят, дивизии исчезают в лесах. И никто не знает, где свои, где чужие. Никто не может связать разрозненные очаги сопротивления в единый кулак.

Я вспомнил слова, которые только что продиктовал в приказе:«Такая победа принесла бы славу войскам округа» . Я понимал, что требую почти невозможного от командиров, которые сутками не имеют связи, не знают обстановки, потеряли половину личного состава.

А я хочу, чтобы Ерёменко с Климовских в таких условиях организовали контрудар и разгромили хотя бы первый эшелон противника. Чем они этот удар будут организовывать при полной потери управления.