Фон Клейст склонился над картой, впитывая каждую линию.

— Вопросов нет, господин фельдмаршал. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. И помните, фон Клейст, что Жуков опасен. Он не простит вам ошибок. Не давайте ему второго шанса.

Командующий 1-й танковой группой щелкнул каблуками, вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

— Идите, — коротко бросил его начальник, не отвечая на приветствие.

Когда дверь за фон Клейстом закрылась, фельдмаршал тяжело откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Разнос состоялся. Приказ отдан. Однако в душе остался холодный, неприятный осадок.

А все Жуков, русский генерал, об успехах которого прекрасно были осведомлены в Генштабе, но которого, тем не менее, никто не принял всерьез. Не удивительно, что «больной командующий КОВО» вдруг стал главной проблемой на всем Южном направлении.

Рундштедт открыл глаза и посмотрел на карту. Красные стрелы, обозначающие советские войска, все еще торчали в том самом месте, где погибла 11-я танковая. Они торчали там, как заноза. Как напоминание.

И фельдмаршал, старый вояка, прошедший две войны, вдруг понял, что отныне каждый свой приказ он будет сверять не только с картой и сводками, но и с мыслью: «А что бы сделал на моем месте Жуков?» Эта мысль была унизительной, но от нее нельзя было отмахнуться.

Окрестности Минска, командный пункт Западного фронта. 13 июля 1941 года.

Самолет тряхнуло при посадке. Понятно, полевой аэродром, наспех оборудованный на краю леса, не баловал бетонными полосами. Едва колеса коснулись утрамбованной земли, как я уже был на ногах, на ходу застегивая реглан.

— Сироткин, карты не забыть. Прошу, товарищи, за мной.

Техники не успели приставить лесенку, а я уже спрыгнул на землю, вдохнул воздух, пропитанный гарью и сыростью. Где-то на западе, совсем недалеко, ухала артиллерийская канонада, тяжелая, методичная.

Немцы били. И били, судя по звуку, уже по предместьям Минска. На летном поле нас встречали. Небольшая группа командиров во главе с начальником штаба фронта, генералом-майором Климовских.

Климовских шагнул навстречу, откозырял, и я сразу увидел в его взгляде то, что видел уже не раз за эту войну. В них мелькала растерянность, загнанность, почти отчаяние. И еще страх. Понимал, какие последствия наш прилет может иметь лично для него.

— Товарищ генерал армии… — начал он.

— Доклад потом, — оборвал я, проходя мимо него к машине. — Где штаб? Где связь с армиями? Какова обстановка на данный момент?

— Штаб в лесу, в пяти километрах. Связь с большинством армий отсутствует. Три, четвертая, десятая, тринадцатая — все в окружении или на грани. Управление потеряно.