Отпечатки, сделанные в нескольких экземплярах, были упакованы в толстые конверты из плотной бумаги. На них не было обратного адреса, только короткие, отпечатанные на пишущей машинке фразы на чистейшем литературном японском:

«Это ли лицо нашей славы?», «Императору должно знать это», «Во имя истинной Японии, остановите безумие».

Танака понимал, что каждый конверт, отправленный в редакцию «Асахи» или «Майнити», в дом либерального депутата или прямо в канцелярию премьер-министра, станет в случае провала его смертным приговором.

Кэмпэйтай, в котором он служил, не знал пощады к предателям, но Танака уже не считал себя таковым. Он считал себя врачом, пытающимся выжечь раковую опухоль лжи, выросшую на теле нации Страны Восходящего Солнца.

На следующее утро он, безупречный служака «капитан Ватанабэ», вышел из дома и совершил долгую, бесцельную на первый взгляд поездку по Токио. Конверты один за другим исчезали в разных почтовых ящиках в отдаленных районах.

Последний, самый важный, с пометкой «Лично. Совершенно секретно», был передан через доверенного курьера, а именно, старого слугу семьи Катаяма, для передачи в свиту принца Коноэ.

Через три дня по Токио поползли слухи, тревожные как подземные толчки. В редакциях ведущих газет царила паника. Там понимали, что публиковать такое, означает, навлечь гнев контрразведки.

Не публиковать, зная об этом, значит, потерять часть подписчиков. В кабинетах политиков шепотом велись тайные дискуссии. Желтые лица их участников были пепельно-серыми от ужаса за свои шкуры.

На Императорской площади несколько студентов устроили молчаливую акцию, развернув самодельные плакаты с одним иероглифом: «Стыд». Полиция быстро разогнала сборище, но многие прохожие успели заметить манифестацию.

Военное министерство и Кэмпэйтай впали в ярость. Был отдан приказ о немедленном начале расследования высшей степени секретности. Подозрение пало на коммунистов, на китайских шпионов, на американских агентов.

Идея, что это работа своих же, в том числе и офицеров Императорской армии, казалась настолько кощунственной, что ее даже не рассматривали в первые дни. Это дало «Красной Хризантеме» драгоценное время.

В тот же вечер, на тайной встрече в загородном храме, генерал-майор Катаяма, глядя на Танаку, сказал всего одну фразу:

— Теперь пути назад нет. Мы объявили войну войне. Или она уничтожит нас, или мы, показав нации ее отражение в окровавленном зеркале, заставим ее очнуться.

Танака молча кивнул. Его мысли были уже далеко, у границ Монголии, где он впервые увидел не врага, а такого же солдата, и где понял, что настоящий враг это безумие, пожирающее его страну изнутри.