— Да хорош, сын, не буди лихо пока спит тихо, — Черных сделал замечание своему младшему.

— Есть такое явление, — я постарался объяснить как можно проще:

— Образуется что-то вроде линзы… — охотники непонимающе уставились на меня. — Как в очках стекло, так понятно?.. — они кивнули. — И то, что далеко, по месту или по времени, приближается, становится видным.

— Это как недавно поверх наших гор еще один хребет виден был? Да такой высоты, что и не бывает таких гор? — начал рассказывать Иван, но его перебил Илья Евдокимович:

— Точно! И белки такие, что не только на вершинах, а и вниз идут бог знает на сколько верст. У нас таких ледников и не бывает никогда.

— Вот, примерно то же самое. Что уж с этими линзами не так, но ступишь шаг — и окажешься в том месте, которое видишь. Я пару раз сталкивался с этим, — продолжил я, но вовремя вспомнил, что сталкивался с этим явлением в своей прошлой жизни и сейчас об этом лучше не стоит говорить. — Самое правильное тут — просто замереть и стоять столбом, где стоишь, пока эта линза не погаснет или не сдвинется куда.

— Ишь как, чего только в мире не бывает, — прокомментировал Пахом. — Теперь знать будем, что делать при такой беде.

Кузьма встал, но отец строго спросил:

— Куда намылился?

— Бать, ну не за столом же? — ответил отцу средний сын.

— До ветру приспичило, — хохотнул Пахом, — чаек наружу просится.

— Тебе бы все скалиться, балагур доморощенный, — проворчал Черных.

Кузьма накинул доху и вышел, а разговор постепенно перешел на рудничные дела. Смолокуров рассказал, какие работы проводятся, рассказал, как идет ремонт крепей, потом поговорили о волках, которых этой зимой стало на порядок больше.

— Пахомка, что-то Кузьки долго нет, сходи, глянь, — Черных нахмурился.

И тут же раздался громкий, вынимающий душу волчий вой — не сильно близко, не рядом с избой, но в поселке.

Похватав ружья, охотник и его сыновья выбежали за дверь. Я за ними.

«Волчок!», — обожгла тревога.

Из домов выскакивали люди, как говорится, кто с ружьем, кто с дубьем, кто с кольём. Шум, крики: «Волки, волки!»…

Но волк был один — мой волкособ. Он прижимал к земле человека, упершись лапами ему в грудь.

— А ну стоять! — заорал я, перекрывая общий шум. — Это мой волк!

Подошел к Волчку, тот ткнулся мне в ладонь носом и отпустил свою «добычу».

На снегу распластался слуга барона фон Рихтенгофа.

— А ну, мужики, отошли все, — приказал Смолокуров и повернулся ко мне, с претензией:

— Вы ж говорили, что на людей не бросается?

Человек сел и что-то заговорил по немецки — быстро, много. Он всхлипывал, пытался встать и падал, но ноги не держали после пережитого страха.