— Так зачем ты меня сюда привел? — напомнил ему его же слова.

— Что сказать хотел… Потеряевский рудник ожил. Столько лет вхолостую стоял, так, по мелочам наскребали… Я то его у Кабинета и выкупил только из-за тех сказок про золотую охру. И не сказки оказались, и рудник не простой. Не той дорогой мы с тобой идем, Федя… — он вздохнул, тяжело опираясь на трость, вышел из «музея». — Правильная дорога одна — в Беловодье, а мы тут погрязли в мирской суете.

Я вышел и он закрыл тайную дверцу. Панель встала на место, не оставив даже намека на вход к тем богатствам, что хранятся за нею.

— Дед, а может ну ее, эту женитьбу? Давай махнем на Алтай? На рудник? Попробуем еще раз пройти в тот храм. Как-то же он открывается? Ведь выходят оттуда те, кто там живет, и назад возвращаются? Если есть дверь, значит и открыть ее можно.

— И поехали бы, если бы ты на Рябушинской не споткнулся, — сказал дед сердито. — А теперь хочешь — не хочешь, а надо. Слово дал, по рукам стукнули. Все. Назад пути нет. Головой думать надо сначала, а потом всем остальным, — и дед снова вздохнул.

— Что-то ты сегодня часто вздыхаешь, — заметил я. — Сердце не давит?

— Нет, — ответил дед, но тут же потер грудину. — Не потому. Все непутем идет, — и тут же сменил тему:

— Как Настасье в глаза будешь смотреть?

— Не знаю, — теперь настала моя очередь вздыхать. — Ты был прав, надо было сразу жениться на ней.

— Вот, все старших не слушаете, — проворчал дед. — Не будет она с тобой разговаривать, гордая девушка.

Боюсь, дед был прав. Настя — гордая девушка. И уже наверняка знает последние новости. Даже если сама не читала газет, то Набоковы точно обсудили последние события. А «слух» у Насти отличный, как я уже не раз убедился. Но сегодня я к ней не успею, сегодня приглашены к Рябушинским на обед.

Всю дорогу до Санкт-Петербурга дед ворчал:

— Вот не нравится мне у них бывать. Любят Рябушинские пыль в глаза пустить. Купечество — честное звание, и гордиться этим надо, так нет, они все из себя дворян строят. Ты там, Федя, постарайся в ложках не запутаться…

На Васильевский остров прибыли к четырем часам. Степан Павлович встретил нас с распростертыми объятиями. С Рукавишниковым они расцеловались в обе щеки, я ограничился поклоном.

В гостиной уже находились Обручев и Вернадский. Я усмехнулся, увидев их: понятно, решили совместить приятное с полезным.

Елизавета Рябушинская появилась в гостиной чуть позже. Сегодня она была в светло-лимонном визитном платье, отделанном искусственно состаренными кружевами. Корсет затянут по последней моде, так, что грудь выгибалась вперед, напоминая голубиную, а талия казалась такой тонкой, что грозила переломиться от любого неосторожного движения. Она чинно вошла, чинно поприветствовала присутствующих, чинно прошла к роялю. Лицо одухотворенное, жесты театральные. Вот ее руки легли на клавиши и полилась мелодия. Лунная соната Бетховена, гениальное произведение, и играла Рябушинская недурно. Но эта «замороженная» Елизавета Павловна нравилась мне куда меньше взбалмошной Лиззи, с которой я вчера попал в полицейский департамент.