— Папенька! — обрадованно воскликнула Елена Ивановна увидев отца.

Иван Васильевич с минуту полюбовался дочерью, потом подошел и поцеловал ее в лоб.

— Прошу вас, папенька, садитесь с нами чай пить! — пригласила она отца и сразу переключилась на меня:

— Феденька, я поздравить тебя должна, но мнится мне, что в пору тебе сочувствовать.

Дед ухмыльнулся.

— Вот! Старших слушать надо, — назидательно проговорил он, подняв указательный палец вверх и потрясая им в воздухе.

— Елизавета Рябушинская — девица весьма сомнительной репутации, — сообщила тетка. — Еще в пору учебы на Бестужевских курсах она ушла из дома и жила в коммуне. Конечно, ни о каких приличиях там не было и речи, — и Елена с осуждением посмотрела на меня. — А сейчас нашли простака, чтобы прикрыть все ее грехи. «Я задыхаюсь в патриархальном болоте Москвы», — она довольно похоже передразнила Рябушинскую.

— Прошу прощения, я покину вас, Елена Ивановна, — я встал. — Где я могу найти Настю?

— Настенька у себя в комнате, готовится к экзаменам, — ответила Елена. — Очень старательная и целеустремленная девушка, — похвалила ее.

Но я уже не слушал, шел к дому, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

С Настей столкнулся у самого крыльца, она направлялась к беседке. Увидев меня, девушка развернулась и замерла. Потом решительно повернулась ко мне и поздоровалась — холодно, отстраненно.

— Доброго вечера, Федор Владимирович, — сказала Настя таким тоном, каким бы разговаривала с незнакомым человеком.

— Настя, нам надо поговорить, — я решил во что бы это ни стало пробиться сквозь ее отчужденность.

— О чем? О вашей скорой свадьбе? — равнодушно сказала она.

Я вглядывался в ее лицо, но ничего не видел. Было бы легче, если бы Настя сердилась или была бы обижена, но к тому холоду, что лился из ее глаз, я был не готов.

— Поехали со мной! — протянул руку. — Поехали! Обвенчаемся и я пошлю к черту всех, весь мир!

Мне удалось добиться эмоций. Настя с возмущением посмотрела на меня и сказала кратко:

— Так не честно по отношению к вашей невесте.

И вернулась в дом.

Черт бы побрал эту женскую солидарность! Ну вот что с ней делать? У самой сердце разрывается от горя, я в этом просто уверен, но нет, она думает о чувствах совершенно посторонней женщины, которая, к тому же не далее, как вчера оскорбила ее. Но — это в характере Насти, в первую очередь думать о других, забывая себя.

— Федор! — услышал я голос Набокова.

Он вышел из дома и подошел ко мне.

— Давно хочу поговорить с вами, — произнес Владимир Дмитриевич своим спокойным тоном, но я видел, что его что-то беспокоит. Он отводил взгляд в сторону и как-то уж слишком пристально посматривал на беседку, где его супруга разговаривала со своим отцом. Но задавать вопросы я не стал, пусть говорит, что хотел, помогать ему не буду.