Она обижалась, топала ногами, плакала, но я был непреклонен. Это не мое дело и не моя забота.

Брешко-Брешковская сделала несколько попыток поговорить со мной, но я уходил от разговора о деньгах. Единственное, что позволил себе, это небольшой намек.

— Вы бы подумали, как полиции становится известно о ваших тайных встречах? Евгений Филипович… или Евно Фишелевич, если сказать точнее, сообщает вам о планах охранки. А вы не думали, что он работает, так сказать, на два фронта? — и я выжидательно посмотрел на нее.

Но не учел, что паранойя махрово цвела среди революционеров.

— Откуда вы знаете его имя? И, тем более, настоящее имя? Кто вам сообщил? — Брешко-Брешковская побледнела, впившись в меня взглядом, полным подозрения.

— Азеф с охранкой, какие у него там финансовые отношения, я этого не знаю. Но, если вы сопоставите аресты с его присутствием и тем, что он знал, вы сами прекрасно это поймете. А Елизавету Рябушинскую я попрошу вас оставить в покое. Как ее будущий супруг прошу. Иначе должен буду принять меры.

Но «принять меры» я не успел. Брешко-Брешковская укатила в Женеву. Но вот сразу после ее отъезда Азефа нашли повешенным в дачной местности на границе с Финляндией. Я был уверен, что в петлю Азеф полез не сам.

Снова вмешался в ход истории. Без Азефа Брешко-Брешковская не попадет на каторгу, многие эсеры останутся на свободе и в живых. Но вот именно Азеф спланировал и организовал большое количество терактов накануне революции тысяча девятьсот пятого года: убийство министра внутренних дел Плеве, убийство Великого князя Сергея Александровича и ряд других покушений, в основном успешных.

Настя так со мной и не разговаривала. Когда встречались с ней, она сухо здоровалась и проходила мимо.

Она поступила на фельдшерские курсы при Красном Кресте и переехала от Набоковых в комнату при Общине Святого Георгия, которую делила с четырьмя сокурсницами. Это вызвало неудовольствие Елены Ивановны, но Настя ответила прямо:

— Я благодарна вам за помощь, но привыкла жить сама, своим умом и зарабатывать своими руками.

Тетка мне потом жаловалась со слезами в голосе и растерянностью в глазах:

— Как же так, Федя, я ведь для нее лучшей жизни хотела, научить, показать, как надо жить, развить ее ум и душу… Почему такая черная неблагодарность?

— Наверное, потому что и ум, и душа давно развиты, и подтягивать до нашего уровня Настю не надо. Не ее это уровень, она жизнь другой меркой меряет, — ответил я Елене Ивановне.

Тетка меня тоже не поняла, а объяснять, что помогать с твердым убеждением, что ты лучше и выше — это прямое оскорбление.