На нас действительно направили карабины, но Михалыч спрыгнул с кабины, протопал по снегу к посту и показал документы.

— Все в порядке, товарищи, агитбригаду везу, — пояснил он.

До Москвы нас останавливали еще три раза. Еще три раза Михалыч притормаживал, едва увидев пост, выскакивал из кабины, осторожно прикрывая за собой дверь, показывал документы. Два раза вошли в автобус с проверкой. Мы показали документы, ничего особенного, обычные проверки в военное время.

В столицу въехали, когда уже начинало темнеть, со стороны Ленинградского шоссе. Еще один пост сразу за заставой. Замерзшие красноармейцы, к которым Михалыч подскочил с документами в руке, равнодушно глянули на него и махнули рукой:

— Проезжайте. Учтите, до комендантского часа совсем немного осталось.

Город за несколько дней нашего отсутствия неузнаваемо изменился. Да, дороги иссечены гусеницами танков; да, воронки повсюду, из воронок торчат балки и валяются листы кровельного железа, свернутые в невозможные узлы; да, стекол в большинстве в домов нет — повылетали во время бомбежек. Но тротуары уже расчищены, завалы местами разобраны и, главное, люди! Людей на улицах не то, чтобы много перед комендантским часом, но они есть.

На углу улицы Горького суета. Грузовик ЗИС, с кузовом, до верху наполненным битым кирпичом, медленно полз в сторону по дороге.

Женщины в фуфайках, перетянутых ремнями, разбирали завал у дома, где прямым попаданием бомбы снесло угол. Работали в основном молча, спокойно, но я обратил внимание, что изредка, перебрасываясь словом, улыбаются. Кирпичи летят по цепочке из рук в руки. Она из женщин остановилась, поправила платок, проводила взглядом наш автобус и помахала вслед рукой.

Михалыч затормозил у общежития. Первым вышли женщины, я следом, с аккордеоном и скрипкой, остановился рядом с Михал Михалычем. Шофер поглаживал рукой капот автобуса, на лице блуждала улыбка.

— Поднимешься с нами? — спросил его. — Мы как-то сегодня про обед забыли, поешь, горячего приготовим.

— Нет, я в гараже перекушу, — ответил Михалыч. — Я свою малышку теперь одну не оставлю, — и снова погладил капот. — Мотор — зверь! Это еще сегодня в треть силы ехали, хотя так и подмывало полную скорость выжать! Но, сам понимаешь, дороги какие… Моя «Молния»!

Я хмыкнул, про себя усмехнувшись: «Ну-ну, „Молния Маквин“, прямо!», но вслух ничего не сказал. Да и сказал бы — не поняли.

В автобусе зашумели. Я вернулся к двери, заглянул внутрь. Дядя Ёся махал руками и разорялся:

— Вова, ну что, скажи, сделается твоим тамтамам? Таки что ты с ними таскаешься, как кошка с чужим куском сала? И тарелки оставь, — уговаривал Вову Иосиф Самуилович. — Завтра Михалыч приедет, привезет в целости и сохранности.