— Как будем в Москве, у меня к вам просьба, — сказал я.

— Любой каприз за ваши деньги, — усмехнулся дядя Ёся. — Ой-вэй, таки не подумай, что мне непременно надо платить. Это я пошутил неудачно. Что надо достать?

Я вздохнул.

— Достать надо врача для Зинаиды, — тихо сказал ему. — Не знаю, что у неё, почки или давление, но не нравятся мне ее отеки.

— Таки да, я тоже заметил. И круги под глазами черные. Но ничего, я найду с каким доктором договориться, чтобы посмотрели быстро, а вылечили еще быстрее, — он покачал головой. — Ой-вэй, нехорошо, как нехорошо болеть…

Я ничего не сказал про его здоровье, про то, как он морщится, когда бежит по ступеням. Морщится, а все равно бегом — не может иначе. Но суставы — это, скорее возрастное, а вот здоровьем нашей оперной дивы надо заняться в первую очередь.

— Иосиф Самуилович, все хочу спросить: а сколько вам лет? — задал вопрос, который можно было не задавать, у меня же доступ к личным делам каждого члена агитбригады.

— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году я имел неосторожность появиться на свет в один день со Львом Захаровичем. Наши мамы так хорошо дружили, так дружили, что рожать в одно время собрались. Так и живу в этом несовершенном мире. Сколько я живу, сколько живу, сам удивляюсь, что так долго, — ответил Иосиф Самуилович. — Мама всегда говорила: «Ёся, не будешь прикусывать язык, тебе его оторвут вместе с головой, чтобы другим нервы не делал».

Он вдруг отвернулся к окну, поднял воротник, шапка съехала на брови. В этот момент дядя Ёся стал неуловимо похож на маленького воробья. Я пересел на свободное сиденье, понимая, что меньше всего сейчас ему нужна компания: еврей вспомнил свою маму…

Мы ехали по улице, застроенной на удивление уцелевшими деревянными домами. Если центр Калинина был разрушен в ходе боев, то на окраинах порой даже невозможно вот так, на взгляд, предположить, что здесь шли бои. Город так быстро взяли, что немцы не успели поджечь все, что горит, как делали обычно при отступлении.

Навстречу тянулись вереницы людей, предусмотрительно прижимаясь к обочине. В основном женщины и дети. Многие тянули за собой санки, груженые скарбом, многие несли узлы. Кто-то сидел на обочине, на узлах или прямо на снегу, отдыхая.

— Смотри, люди возвращаются в город, — тихо сказала Зоя, присев рядом.

— Это не столько люди, Зоя, сколько жизнь в город возвращается, — ответил ей.

Михалыч сбросил скорость, потом и вовсе притормозил.

— Что случилось? — подошел к нему.

— Пост, — шофер кивнул на троих бойцов впереди. — Автобус немецкий, так что лучше самому остановиться. Могут выстрелить, не разобравшись.