До утра было тихо. Я несколько раз обошел вокруг автобуса, потом вошел внутрь. Все стали, не зная, какая беда прошла мимо.

Особист прибыл еще по темноте, часов в шесть. С ним политрук Смирнов. Они о чем-то переговорили, потом я рассказал, что случилось.

— Легостаева уже доложила, — кивнул Смирнов. — Это она фашистского прихвостня сняла. Все то же самое сказала, слово в слово.

Особист кивнул бойцам, те унесли труп Брагина.

— Вот так и бывает, один из школы героем выходит, а другой предателем, — заметил особист.

— Тут школа не причем, в школе доброму учат, светлому. А если у человека в душе дерьмо, оно в любом случае наружу полезет, — ответил ему Семенов. — Еще неизвестно, сколько немцы нам таких «подарочков» оставили, как этот Брагин. Но вычислим, всех вычислим — и к стенке поставим.

Они пожали друг другу руки и особист ушел. Семенов повернулся ко мне.

— Формируется пополнение, маршевые роты. Остатки дивизии народного ополчения, сейчас это двести двадцать вторая дивизия. И сто десятая дивизия там же. Бойцы пойдут на фронт, вот перед отправкой маршевых рот надо дать концерт, — сообщил мне политрук. — Буди своих, — он глянул на часы. — Скоро выдвигаемся. Я подойду в девять утра.

И он пошел прочь, скрипя по снегу сапогами.

Я вернулся в автобус. Пару раз выходил, просто проверить ситуацию. В восемь утра растолкал Вову.

— Подъем, — сказал ему.

Не подумал. Вову надо было будить последним. Откуда он выудил оркестровые тарелки, даже не заметил. Только я повернулся спиной к спальному отсеку, как раздался громкий дребезг меди. Вова стукнул тарелками и гаркнул:

— Бригада, подъем! С добрым утром!

Нагибин, который спал, скрючившись на двух сиденьях, свалился, попытался вскочить, стукнулся головой о сидение.

— Придурок! — заорал он.

Остальные, уже попривыкшие к Вовиным выходкам, смеялись. Зоя спрыгнула с верхней кровати и тут же направилась к выходу.

— Я провожу, — предложил ей, чем смутил девушку.

— Ой-вэй, — тут же включился дядя Ёся, — лучше я провожу. У меня таки есть вопросы, которые надо решить до ветру.

Они вышли.

Заглянул в кабину к Михалычу. Тому не мешали спать ни Вовин голос, ни гром оркестровых тарелок. Редкая способность — спать при любом шуме, на мой взгляд, даже очень полезная. Не стал его будить, ему день за рулем сидеть, а он полночи дежурил. И меня разбудил не в два часа, как договаривались, а в три.

Утренняя суета — умыться, позавтракать, залить порцию бензина в печку, вскипятить чайник. Но до девяти утра управились. Когда подошел Семенов, мы уже были готовы. Михалыча я разбудил в половину девятого, сразу поставив рядом с ним кружку крепкого чая и накрыв сверху бутербродом с остатками нагибинской колбасы. Шофер, благодарно кивнув, тут же потянулся за куревом. По автобусу поплыл едкий запах махорки.