— Ребята, мест в машине нет, там тяжелые. Выбирайтесь сами, — и быстро вернулась в кабину старенькой полуторки. — Иваныч, помогите его в кузов погрузить. Парни сами едва на ногах стоят. А у этого черепно-мозговая травма, надеюсь, довезем живым до полевого госпиталя.

— Да где искать эти полевые госпитали, все бегут, все драпают, — крикнул шофер.

Он вылез из кабины, подхватил меня подмышки. Парни взяли за ноги. Рывок — и меня уже принимают в кузове.

— Ребята, уходите, немцы скоро здесь будут, — крикнула девушка уже из кабины.

— Вода есть? — прохрипел я и, получив в руки фляжку, надолго припал к ней.

Утолив жажду, вытер рот рукавом и спросил:

— Где мы?

— На войне, где ж еще, — ответил мне лежащий рядом солдат с перевязанным по самые глаза лицом.

Война. Слово ударило меня, как пощечина. Я замер. Смотрел на раненых солдат, на их гимнастерки, на перевязанные конечности и слушал стоны. Кто-то бредил за моей спиной:

— Снаряды… Тащи еще снаряды, да что вы как неживые…

Я с трудом повернул голову. Сразу за мной лежал человек без ноги. Культя была обмотала бинтом, насквозь промокшим от крови.

Поднял руку, потрогал свою повязку. Бинт на голове был сырым, пальцы — в крови. Над нами пролетели самолеты — один, второй. Ноющий звук бомбы. Взрыв. Еще взрыв… Еще…

Водитель лавировал, гнал на пределе, но все равно в кузов то и дело залетали комья земли.

— Суки, видят же, что машина с красным крестом, и все равно лупят! — выругался кто-то в кузове.

— Так по красному кресту и бьют, целиться удобней, — ответили ему.

— Не может быть, — раздалось откуда-то слева. — Немцы — культурная нация, Женевскую конвенцию соблюдают…

— Ты бы заткнулся, интеллигент хренов! Попадешь к немцам в плен, там тебе покажут и Женевскую конвенцию, и еще Кузькину мать в придачу, — грубо ответил раненому тот, что сидел рядом со мной, с перетянутой бинтами грудью и рукой на перевязи. Он закашлялся, на губах появилась кровь. Сплюнул и прохрипел:

— Из окружения солдаты выходили, рассказывали, как твои культурные немцы расстреливают тех, кто с белым флагом идет навстречу.

Я пытался слушать, но шум в голове усиливался. Снял очки, положил их в нагрудный карман гимнастёрки — чтобы не потерять. Без них — это уже понял — я слеп как крот.

Веки становились все тяжелее и тяжелее, сознание уплывало, звуки доносились, но словно через вату. Очередной вой падающей бомбы, противный, надрывный — и где-то совсем рядом. Машину снова тряхнуло. Свет в глазах погас… звуки тоже пропали…

Когда снова открыл глаза, подумал, что все это бред — и чужая фамилия, и машина с деревянной кабиной, и взрывы, и даже девочка-медсестра. Перед глазами опять был потолок. Но — другой.