Да, все так. Шестаков Николай Петрович, рядовой, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения. Это получается, мне сейчас восемнадцать лет. Скорее всего этот парень пошел на фронт добровольцем. Уроженец РСФСР, Московская область, город Наро-Фоминск, прочерк в графе «сельсовет».

Дальше читаю адрес семьи. Тоже Наро-Фоминск, и фамилия та же — Шестаковы.

Итак, я — Коля Шестаков, мне восемнадцать лет. Я лежу в госпитале, и за окном сорок первый год.

Положил бумагу обратно, завернул крышечку медальона. Уставился в потолок, зачем-то пристально рассматривая люстру. Медсестры продолжали говорить обо мне. Повернул голову — стояли ко мне спиной, совсем недалеко.

— Молодой такой, и уже ранен, — сказала та, что помоложе, с длинной русой косой вдоль худенькой спины.

Она повернулась, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вы не переживайте! У нас тут хороший хирург, недавно приезжал, смотрел вас, сказал — оклемаетесь, — девушка постаралась утешить меня.

— Сестра… — донесся стон с другой кровати, и она поспешила туда.

«Оклемаюсь, — подумал я. — Оклемаюсь, блин. Я, мать вашу, в сорок первом году! Немцы под Москвой! А я — красноармеец, которого пристрелят в первом же бою, потому что я понятия не имею, как обращаться с оружием. Я всю жизнь опаснее топора и электродрели ничего не держал. Но с топором на фашиста не кинешься. Эх, как хотел в армию! Но не взяли, и причина-то самая неприятная была — плоскостопие. А в тысяча девятьсот семьдесят втором году, когда мне в той жизни было восемнадцать, не служить считалось позором»…

Осторожно уперся рукой в край кровати, попытался сесть. Голова закружилась, но я все-таки дотянулся до кружки — железной, с отбитой эмалью. Вода была теплая, с едва заметным привкусом хлорки и чего-то больничного.

Пожилая медсестра подошла ко мне.

— Ну вот, на поправку идете, — сказала она. — Вы, главное, не волнуйтесь. Полежите недельку, и в строй. А если повезет, то и в тыл, это если комиссия признает негодным.

Я кивнул, не знал что ей ответить. Я сейчас вообще не знал, кому и что отвечать. Откинулся на подушку. С потолка на меня смотрел облупленный амурчик. Где-то слева стонал человек — монотонно, на одной ноте. Пахло карболкой, йодом и чем-то сладковатым, от чего начинало подташнивать. Я вспомнил, что так описывали запах гангрены в книгах про Великую Отечественную. Я их много читал — о войне. И смотрел фильмы. Позже, когда подсел на интернет, не вылезал из Википедии. Даже выходил на шествие Бессмертного полка… Но — это были книги, это было кино, это была история.

А здесь — настоящая война.