Я оформил всё в табличку, для наглядности. Без особого фанатизма.

Вот только Ниск вёл записи как дневник. Просто тупо подряд.

В общем, Грим заставил его переделывать.

Заодно мне успели рассказать, что Медный Горн получает со своих гродсалов чуть больше сотни небольших стволов грибнины каждые десять-двенадцать урожаев толстошлемника. В таком стволе вряд ли больше пары-тройки кубометров. В тех, что добыли мы во тьме, было 5 или 7. Но даже если бы они были такими же большими как дикие, не нужно быть продвинутым в хозяйстве дварфом, чтобы понимать: это очень мало на цитадель с пятью тысячами населения. Неудивительно, что мы почти всё делаем из камня: от рукоятей для инструмента до подушек.

Кстати, население надо пересчитать.

Зря я подумал об этом вслух. Грим меня этим и озадачил.

Я пропустил, когда вернулся отец Скьеля. Потому что, разумеется, мы увлеклись. Он сам нашёл нас в зале с камнедробилкой.

Мы зачарованно смотрели, как явно многотонные каменные молоты, с приводом от водяных колёс, медленно поднимались и обрушивались на породу. Этот зал был чудом не столько инженерной мысли, хотя хитрые шестерёнки бронзовых приводов могли бы впечатлить любого швейцарского часовщика и размерами, и надёжностью, сколько памятником труду.

Для его устройства пришлось найти быструю реку. Укротить её. Вывести в зал, обрушить сверху на колёса и найти способ отвести, чтобы она всё не затопила.

В принципе, дробилка Браска уже не казалась мне таким уж безумием.

Этот зал, да ещё система вагонеток, были, очевидно, важнейшей частью крепости. И они же были огромной дырой, в которую, как в печь, улетали десятки стволов грибнины в месяц.

Да, грибнину умело выделывали, компенсируя технологичность временем: годами выдержанная в растворах грибнина приобретала свойства, сравнимые с прочным пластиком или резиной. Борта вагонеток напоминали прочный композит. И всё же это ломалось. Выкрашивалось. Выходило из строя. И жрало, жрало грибнину.

— Я договорился, что мы предоставим им отряд через год, — тихо сказал отец Скьеля. — Это стоило нам одного штабеля годовой добычи меди и двух пудов серебра. Я не знаю, зачем им серебро, но постарался не отдать слишком много.

— Спасибо, уважаемый Модрин, — вежливо ответил Грим.

Модрином звали отца Скьеля. Я-то его обычно просто звал отцом.

— Рад, что вы вернулись. И рад, что у вас получилось это дело. Теперь я смогу отдать вам заботы о хейме и уйти за стены. Я охотник, а не хирдводец.

Грим хмыкнул. И добавил:

— И уж точно не арнар.

Модрин некоторое время смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся в бороду.