Глава 11
И всё же, даже если Сердца окажутся и в самом деле мусором, зашли мы в Фейтхолл не зря. Нас тут ожидали письма из дома. Не всех: Стур не писал, Гриму не ответили. Я даже не помню, кто отдал нам письма. Схватив своё, я отошёл в сторону. Высокие белые арки гостевых палат выходили в небольшой, очень богато отделанный тоннель, который вполне возможно кто-то смог бы назвать «рекреационной зоной». Я прочитал письмо там.
Это было письмо от отца. Мне было странно и очень неудобно читать квадратики аккуратных рун, вышедших из-под руки мастера-гравёра. Он писал... нормально. Где-то даже недварфийски заботливо. Он ничего не требовал. Ни в чём не обвинял. Просто писал так, словно я ушёл по делам в другую цитадель.
Это делало всё только хуже.
И всё же в рунах отца чувствовалось что-то ещё. Там была и тревога за меня... и гордость. И осторожность, чтобы не мешать.
Мы не стали обсуждать содержимое наших писем, кроме одной детали. Камнежоров. Пока с ними всё не до конца ясно. Личинки, которых начали кормить «своим сырьём» в разных крепостях, не болеют, но надо подождать, пока они подрастут и дадут потомство: в этом основная проблема с заражёнными, их потомство нежизнеспособно.
Строки писем разбередили нам душу. Мы с Торвом стали вспоминать цитадель. Чего не делали никогда. Какой-то мелкий, но, видимо, запутавшийся в бороде его памяти случай вспомнил Грим.
И тут мы обратили внимание на Дрогна.
Чёрный как уголь каменный хлеб, который нам выдали в Фейтхолле, в этот раз никто есть не захотел: обошлись запасами из Раудмаля. Но одну «буханочку» всё же размочили в бурде, которую они выдавали за пиво. Чтобы не пить это самое «пиво», как я серьёзно подозреваю.
Дрогн затих в углу, отщипывая от каменного хлеба куски. Каменный хлеб, явно вступив в химическую реакцию с пивом, превратился в пластилин. Даже на вкус, похоже. Отщипнув кусок, Дрогн довольно ловко лепил из него фигурку. Человечка или камнежора. А потом отправлял в рот.
Заметив наши взгляды, он смутился. Прорычал в бороду:
— Мы делали так в детстве.
И набычился.
Все отвернулись, понимающе переглянувшись. Такой хлеб мог лежать... Да хрен его знает сколько. Высыхая, он всё равно оставался тяжёлым как кирпич и таким же по съедобности. В отдалённых складах, где мы с Торвом добыли сердца големов, этих буханок были сотни кубометров. Не удивлюсь, если им лет сто. В воде он не размокает, только в дварфийском пиве. А вот оно столько не хранится. По разным причинам. В первую очередь из-за ежедневного расхода, разумеется.
Но кормить этой штукой детей...