— Потому что в Фейтхолле торговать может только фейтхоллец. Почему ты думаешь, мы не снаряжаем караваны никуда, кроме Фейтхолла? — ответил отец.

— Или почему мы не таскаем с собой плоты и тачки с добром на обмен? — добавил Грим.

Хм. Действительно. Мы продолжили чтение. И хотя Кельд и Хар заметно притихли, теперь всё громче повышали голос уже их родичи.

Из-за того, что я отвлёкся, я пропустил момент, когда началась драка.

Кельд и Хар уже давно не слушали нас и призывали не слушать других. Они говорили разумные вещи: что Свартскард наш враг, что нельзя ему верить, что свартскардцы алчны и сами первыми это признают.

И что нет чести в предательстве.

Им следовало бы говорить только последнее. И этого было бы достаточно. Но они зачем-то говорили и всё остальное. Может, потому что многие из женщин, пришедших сюда и привыкших к женским сборищам, слишком глупо и смело отвечали. Кельд уже давно орал на тётушку Торва. А это была не просто тётушка. Мать Торва умерла родами, так что она была ему вместо матери. Тётушка была боевитая, и, пожалуй, можно понять, почему Торв такой, какой он есть.

Трудно сказать, что именно случилось. Некоторые говорят, что тётушка Торва дёрнула Кельда за бороду, но так говорят те, кто и про Кельда говорит, что он хороший дварф, а я думаю, что это не так. Я больше верю в то, что говорят другие.

А другие говорят, что старушка тыкала пальцем в него и Кельда и говорила, что список на их Стене Памяти за всё это время не удлинились ни на одну строку.

А потом она сказала, что он хочет втравить весь Медный Горн в войну, потому что у него слишком много «общих дел» с Фейтхоллом, а до дел Медного Горна ему дела нет. И что он готов за эльфийские тряпки и золото рискнуть всеми в Медном Горне.

А третьи говорили, что она вовсе даже не с Кельдом говорила, а сказала все это его матушке, а потом толкнула её так, что она упала на руки золовок и закричала.

Все сходятся в одном: Кельд выхватил из рук стоящего рядом с ним родича богато украшенный боевой топор и ударил тётушку Торва.

Все тогда замолчали, только несколько дварфиек испуганно завизжали. Все и так давно отошли подальше от скандала, а тут и вовсе отпрянули. Некоторые, в основном дварфийки помоложе, бросились к выходу.

Тётушка Торва пронзительно и страшно, булькая кровью, закричала, будто ей прыгунок в лицо вцепился. И тогда Кельд ударил снова, оборвав крик.

Позже, думая об этом с отцом, мы решили: Кельду могло бы всё сойти с рук. Он бы, должно быть, отдал много добра в виру за её жизнь.

Да и, как говорит отец, было уже пару раз что-то похожее. Ничего не предвещало произошедшее дальше. Кельд Печать мог бы кричать на Грима. Мог бы спорить со мной. Мог бы обвинять Свартскард, Фейтхолл, Меднорука, богов и саму породу под ногами. Но он ударил женщину, которая была для Торва почти матерью. Больше того, он слишком давно был старейшиной, чтобы остановиться на этом. Чтобы даже в ослепляющем гневе помнить о границах допустимого. Возможно, он полагал что не перешел их. И он убил её.