Вина.
Она топит горячей лавой, осуждает каждую мою хотелку и стоящий колом член. Подсовывает картинки Асият, напоминая: вот такой должна быть женщина, а не это…
И подкидывает еще больше дров в кострище: и не стыдно тебе? Тело жены остыть не успело, а ты…
Три года прошло!!!
Всего лишь три года, а ты уже таскаешь на руках свою анорексичную и ни разу не привлекательную горничную.
И кофе она мне принесла со сладостями. Кто ей сказал? Так делала только Асият. Как маленький символ перехода невидимой грани между отстраненностью и близостью.
Башка трещит от мыслей, которые я разобрать не в состоянии. Варюсь в них, варюсь.
Открываю ящик, замираю. Папки вроде не так лежали?
Ох, блять, Карим, не параной!
Достаю самую нижнюю, открываю. Беру в руки фотку беременной Асият. Она, конечно, много тогда набрала. Живот вон какой. Да и бедра.
Нет, с этой рыбой сушеной нет ничего общего.
Но, твою мать, стоит-то именно на рыбу!
— А-а-а, — закрываю глаза руками, вдавливая их в лицо.
Снова беру папку.
Ну куда ты, чтоб тебя, сбежала? Кому лучше сделала? Никого не осчастливила этим. И я, конечно, тоже мудак! Но ты бы хоть поговорила со мной. Нормально, по-человечески,объяснила все.
И снова сука-вина:
А она, говорила, в общем-то, Исмаилов. Много и часто. Только вот слушал ли ты? Оставил ей какой-то выход? Ну да. Оставил. Вот она и вышла. Вышла и не вернулась.
Снова сердце сжимает стальными тисками, душа орет, что хочет скелетину, мозг вопит о том, что все это ненормально.
— Вы можете, блять, договориться между собой, а? — рычу я вслух.
Ну вот. Поехал кукухой. Сам с собой разговариваю. Класс.
Мне б маяк какой-нибудь, чтобы прибиться к нему. Гавань там какую-нибудь, успокоиться и перевести дух, посмотреть трезво на все.
Надо уволить ее. Вот!
Решительно поднимаюсь и широкими шагами прохожу мимо пустующей кухни, выхожу на улицу.
Виктория стоит возле моих охранников. Денис тянет лыбу, срывает цветок с клумбы, шутливо протягивает Виктории. Та расплывается в улыбке и принимает его.
Уволить. Ага. Щас!
— Виктория! — рявкаю я, будто собираюсь ее прибить прямо тут.
Она дергается, цветок выпадает из рук. Подходит ко мне. На лице мелькает страх. Жру себя за это.
— Есть разговор, пошли.
Идет за мной в кабинет. И я слушаю каждый ее шаг. Ненормальный, ей-богу!
Падаю в кресло, она остается стоять.
— Да сядь ты! — э-э, спокойнее, да?
Вика садится. Бледная, глаза эти голубые блестящие, будто рыдать сейчас будет. Губы свои сухие и бескровные облизывает.
Ты ешь что-то вообще, а, Вика? Со спины как четырнадцатилетний подросток.
— Виктория, мне надо, чтобы ты переехала ко мне.