Но вот они, фотографии. Лежат на столе и обжигают взгляд. Смотрю на каждую из них, наглядно отслеживая цепочку того, как восстанавливалась Асият.
Физически восстанавливалась, а эмоционально умирала, иссыхала.
И лечилась она в обычной больнице. Проходила весь тот ад с реабилитацией.
Звонит телефон. Охрана:
— Карим Дамирович, вы просили сообщить, когда Виктория вернется, — сухо произносит Ильшат.
— Спасибо.
Выключаю свет в кабинете и становлюсь в тень, как умалишенный, слежу за Асият.
Она тихо идет по дому, оставляя за собой влажные следы. Промокла до нитки. Смотрю на нее и вижу — да ну нет же, не она это!
Заходит к Эмиру, всхлипывает там. Потом передвигается к нашей спальне.
Я отпускаю ее. Пусть идет.
Я не знаю, что произошло, но она больше не пытается казаться кем-то другим, потому что действует не стесняясь.
Смотрит на свои вещи, скатывается вниз по стеночке.
Ищу в ней старую Асият, но это бессмысленно.
— Скажи мне, что это правда ты, — произношу тихо.
Она поднимает глаза и смотрит на меня. И я подхожу ближе, становлюсь перед ней на колени, беру ее лицо в свои руки.
Провожу пальцем по губам. Они бледные и сухие, да. Но форма та же. Как я сразу не догнал? Очерчиваю шрам на скуле. А вот его не было. Исправим. Заглядываю в темные глаза.
Вот оно. То, что совершенно точно не изменилось. А до этого, скорее всего, были линзы.
— Скажи, что я не сошел с ума? — шепчу ей.
— Ты же просил знак, Карим, — отвечает она. Впивается пальцами в мои предплечья, утыкается носом мне в шею и воет.
Я просил, да.
Не знаю, кого благодарить за благословение свыше. Бога или Дьявола. Рай это или ад — я не знаю.
Но она рядом — и это лучшее, что могло случиться в моей сраной жизни.
Глава 43
Ася
Он накрывает меня губами и целует. Сметает мои губы, кусает их. Я полностью расслабляюсь, потому что каждое его касание — такое нужное, жизненно необходимое.
Карим не церемонится, срывает с меня одежду. Рычит как зверь. И я подаюсь вперед, снимаю с него футболку. Цепляюсь пальцами за его грудь, веду руками вниз. Исмаилов тяжело дышит, совершенно неадекватно впивается зубами мне в шею, кусает, разгоняя такие же бешеные мурашки по коже.
Подхватывает меня под бедра, закидывает ногу себе на талию:
— Я сдохну если не сделаю этого, — оправдывается. — Прости, будет больно.
Врывается в меня, сразу и полностью погружаясь на всю длину, выбивая из меня громкий вскрик. Без каких-либо прелюдий. Это не больно, нет. Неприятно немного, непривычно. Но чем дольше он двигается, чем сильнее припечатывает меня к стене, тем быстрее все меняется.