Она тенью плетется на кухню, наливает себе стакан воды и залпом выпивает его. Упирает руки в столешницу и стоит так, опустив голову:
— Последний раз прошу: дай мне развод, Карим. Я так больше не могу, — ее голос звучит тускло, и мне жаль ее.
Я знаю, что ломаю ее всем этим. Но и отпустить не могу.
— Нет, — отвечаю просто. — Асият, ты же понимаешь, что ничего не изменилось? Я обещал тебе верность — я не нарушил своего слова. Я не изменял тебе. Драгоценности — просто гребаное недоразумение.
— А ее ребенок — тоже недоразумение? — разворачивается и смотрит мне прямо в душу.
— Я больше чем уверен, что она не беременна. Мы предохранялись, Асият. Я бы ни за что не поступил так с тобой.
— Ты уже так поступил, Карим, — произносит устало. — Какая разница, трахался ты в презервативе или нет? Ты трахался. Точка.
— Я делал ошибки, да. Признаю. Я обещал тебе все исправить — я делаю это! Асият, я даже не смотрел на других женщин!
— Я должна это расценивать как твою заслугу? — выгибает бровь и обходит меня. — Пойду спать. Я устала.
Ася уходит, и я произношу ей в спину:
— Я люблю тебя, Ася.
Она останавливается. Ее спина дергается. Отвечает, даже не глядя на меня:
— Слишком поздно, Карим.
Я провожаю ее хмурым взглядом, не понимая смысла этих слов.
Глава 24
Ася
— Документы готовы?
— Все готово, Асият Расуловна, — отвечает Максим, идя позади меня.
— Как теперь меня зовут? — спрашиваю тихо.
— Устинова Эвелина Михайловна.
Мне не нравится.
— Ясно.
— Имя выбирал не я, — оправдывается Максим.
— Я понимаю. Дата рождения та же?
— Нет. Двадцать восьмое декабря. И еще три года вам накинули.
— Теперь мне двадцать пять, — что ж. Чувствую я себя на пятьдесять пять.
После того, что было на юбилее отца Карима, прошел месяц. И весь этот месяц я беспрестанно планировала свой побег.
С меня довольно.
Сколько еще об меня будут вытирать ноги? Не позволю!
Весь этот месяц Карим не отходит от меня, будто чувствуя, что скоро я исчезну из его жизни. Носится со мной, как с хрустальной вазой. В любви признается на каждом шагу. Целует живот, обнимает.
Не верю. Ни одной лживой фразе или жесту.
Что там с Марианной, я не знаю. Не спрашиваю, да и он не говорит ничего. Мне это уже неинтересно. Я уеду, и пусть делает с ней что хочет. Женится, воспитывает ее ребенка. Любит ее.
Меня это больше не касается.
Приезжаю домой и тихо прохожу по коридору. Замираю, когда слышу, как кричит муж из кабинета. На цыпочках пробираюсь ближе и вслушиваюсь:
— Заберу у нее ребенка, и пусть катится на все четыре стороны.
Прижимаю руки к округлившемуся животу. Сердце пускается галопом. Как он может так говорить?!