— Я не хочу, — испуганно качаю головой.
— Цыц!
Да хватит, а!
Исмаилов тянется к сыру, который я достала из холодильника, и отрезает несколько кусков, кладет их мне на тарелку.
— Выпила и закусила. Быстро.
Беру рюмку и поднимаю глаза на хозяина дома.
В полумраке и тусклом освещении мне кажется, что его взгляд пылает. Мне чудится, что если я коснусь его лица, то расплавлюсь.
Тактильно ощущаю старый, практически забытый фантом — его кожу под своими ладонями.
Не чокаясь, выпиваю залпом. Внутренности обжигает, я закусываю и тут же запиваю соком.
— Ешь!
И я ем. Карим больше не наливает мне. Пьет сам, не сводя с меня взгляда. Съедаю половину, потому что там реально много.
— А ну доела!
— Знаете, вообще-то вы не имеете права! Это пищевой терроризм!
— Это, блять, мозговой терроризм! — психует. — Бегом! Чтоб тарелка чистая была!
Потупляю глаза.
— Ну я правда больше не могу. Вырвет.
Он тяжко вздыхает, словно я нерадивый приемыш, который отказывается от правил новой семьи.
— Тогда бери и ешь яблоко. Или ряженку пей. Или булку съешь.
— А можно маффин? — Елена делала сегодня. Пахло на весь дом.
— Нужно! — закатывает глаза.
И я ем маффин, вообще не понимая, что тут нахрен происходит.
Карим двигает мне еще одну рюмку.
— Давай. За мозговой терроризм.
— Кто ж за это пьет? — поднимаю брови.
— Очевидно, его жертва, — Исмаилов пожимает плечами и пьет.
Вторая рюмка заходит легче, по телу сразу разгоняется тепло.
Ася. Беги отсюда как можно скорее!
Выкидываю остатки еды и прячу тарелку в посудомойку
— Спасибо и спокойной ночи.
Разворачиваюсь, собираюсь сбежать, но Карим перехватывает меня. Не дав даже пискнуть, припечатывает к столешнице и накрывает мои губы своими.
Это не поцелуй. Он просто жрет меня, как обезумевший зверь. Я хватаю ртом воздух, но Карим расценивает это как ответ на поцелуй. Вдавливается в меня членом. Твердым, готовым на подвиги прямо сейчас.
Стонем оба. Исмаилов сжимает меня еще сильнее, и я боюсь, что он просто переломает меня, и все.
Хватаюсь за его плечи, за шею.
Он имитирует толчки, и мы снова стонем друг другу в губы. Грубая ткань джинс болезненно, на грани удовольствия, впивается мне промеж ног.
Я вообще не помню, каково это. Я никогда не ласкала себя, а кроме меня некому было. Застывшее тело остро отзывается на ласки, которые знакомы ему.
— Из какого ада ты спустилась? — Карим бормочет бред мне в губы. — Утянуть меня с собой решила?
Я не понимаю ничего.
— Ты сводишь меня с ума, — кусает шею, пробирается руками под футболку, цепляет торчащий сосок. — Ну нет ничего в тебе. Блять, почему торкает так?