— Смело дрались, — нехотя, но все-таки похвалил мертвецов урядник.

Молчаливое согласие казаков стало ему ответом. Мы не жаловали иноверцев. Но если те дрались достойно и погибли с честью, то проявляли к ним некоторое уважение.

Мы стащили тела мойогиров, выложив их ровным рядком. Потом занялись сбором трофеев, пытаясь отыскать хоть что-то ценное и полезное. Я сильно не присматривался, кого что больше интересовало. Видел, что казаки забрали все пороховницы, заряды, не слишком-то многочисленное стальное оружие.

Всё быстренько отправлялось в поясные сумки. Урядник не возражал, а сам участвовал в сборе трофеев не меньше прочих.

Мне удалось найти причудливый костяной нож. Искусно вырезанный, но совершенно бесполезный.

Григорий обшарил трупы, снимая с них амулеты. Перебрал с десяток, большинство выбросил, но парочку оставил. Я с удивлением поглядел на него:

— И зачем тебе эти побрякушки? Сам же плевался: нехристи, иноверцы! Не боишься замараться?

— Раз тунгусов не спасло, то и силы не имеет, — усмехнулся Гришка. — Кроме того, я крепок в своей вере, меня таким не проймешь.

— И все-таки, зачем они тебе?

— А ты глянь-ка сюда. Видишь? Никак золотая проволочка! И здесь вот тоже. Теперь понял?

— Хм… Как не понять…

Тела мы хоронить не стали. В конце концов, православными людьми мойогиры не были. Лесные звери позаботятся об останках, если другие тунгусы не придут за своими мёртвыми.

Но мы быстро соорудили волокуши из еловых ветвей. Нужно было перенести в лагерь двоих наших раненых. Остальные могли идти сами.

Положив товарищей на мягкий хвойный настил, мы потащили волокуши вниз с холма. Спустились напрямую к тропе — опасаться уже было некого.

Когда пошли по ней, Гаврила Семёнович вдруг запел:

— За Аргунью-рекою казачок гулял, лошадей спасал, коням травку рвал!

Я услышал знакомый мотив, но не узнал его. Следом за урядником запели и другие казаки:

— Свои раночки перевязывал…

— Уж вы раны мои, вы тяжёлые, тяжёлым-тяжело к сердцу подошли, — вступил Федька.

Наконец, песня всплыла из глубин памяти Димки и я тоже подхватил:

— Уж ты конь ты мой, конь вороненький. Уж беги ты, конь, по дорожке вдоль на родимую сторону к отцу, к матери.

Дальше мы пели уже все вместе, и казалось, что хвойный лес своим шумом только подпевал казакам:

— Расскажи, мой конь, что хозяин твой за Аргунью-рекой там кончается, с отцом-матерью там прощается.

* * *

Прибыв в лагерь, первым делом мы доложились штабс-капитану. Говорил в основном Гаврила Семеныч, а мы с Гришей, как проводники, были у него на подхвате.

Офицер выслушал, кивнул удовлетворенно, поблагодарил за службу.