Гришка задергался, борясь с желанием выхватить шашку.

— Не надо, Гриша, — зашипел я. — Положат всех в секунду.

Дипломатия осложнилась. Золото у местных ценилось невысоко. И уж тем более его не станут брать после такого святотатства.

Я лихорадочно соображал. Нужно было что-то, что они поймут. Что-то, общее для всех племен.

И я вспомнил.

— Дянгу, — глядя прямо в глаза манегиру-переговорщику, сказал я. — Спроси: кто здесь большой шаман? Кто всегда говорит с духом Калуги?

Следопыт перевел. Воин нахмурился и очень резко ответил.

— Шаман стар. Шаман сидит в чуме, говорит про «огонь в животе» и не ходит к воде, — перевел Дянгу. — Уже много лун так.

Огонь в животе… несколько месяцев. Язва, гастрит, рак, или банальное несварение из-за возраста и грубой еды.

— Скажи ему, — мой голос окреп. Я нащупывал нить. — Скажи: я не только воин белого царя. Я могу кормить духов и лечить людей. Я попробую потушить «огонь в животе» их шамана.

Дянгу перевел. Стоявшие неподалеку манегиры заволновались. Воин перед нами опустил лук.

— Он думает, что ты лжешь. Шаман сам лекарь, к шаману приходили другие лекари, но все они были бессильны. Не сможешь помочь шаману и с тебя кожу живьем сдерут, бубен из нее сделают, да в него стучать будут, когда на лагерь пойдут.

— Я согласен, — твердо ответил я.

— Митя, ты сдурел⁈ — взмолился Гришка. — На большой земле в больницах такое не лечат. Они же тебя на ремни пустят!

— Если я этого не сделаю, они начнут баб и детей резать, что за частокол выйдут, Гриша.

Я повернулся к воину.

— Веди меня к шаману. Другие тоже пойдут. И скажи, чтобы железный котелок принесли.

Манегир долго смотрел на меня. Затем кивнул, резко развернулся и зашагал вглубь оставшейся части леса, не оглядываясь.

Мы двинулись следом, помня о десятке-другом лучников, которые на нас смотрели. Дипломатия закончилась, началась опасная игра, ставкой в которой была моя жизнь, а игральной костью — мое кулинарное искусство.

Стойбище манегиров находилось в глубине пойменной тайги, поселенцы никогда не дошли бы сюда на своих телегах. Здесь были не только юрты, но и добротные, крытые толстой берестой, полуземлянки, окруженные кучей сушилен на высоких сваях.

Мы шли прямо в центр. Весь путь нас провожали глаза, в которых смешался страх и жгучая ненависть. В воздухе запах рыбы смешивался с вонью сушащихся шкур.

Вождь откинул тяжелый полог большого чума, украшенного черепами росомах, и жестом велел мне войти. Умка и Дянгу вошли, а Гришку оставили снаружи.

Внутри было душно и темно. Под ворохом шкур, скрючившись, лежал старик. Морщинистое смуглое лицо, похожее на кору тех самых столетних дубов, сейчас было бледно. Он еле слышно стонал, прижимая костлявые руки к животу.