Потерять половину состава еще до встречи с врагом было очень глупо, поэтому на каждой стоянке, пока для «Аргуни» рубили дрова, я гнал своих казаков и свободных солдат в прибрежный лес. Мы охапками несли на корабль любую зелень: черемшу, лук и крапиву. Солонина заранее отмачивалась и отбивалась обухом топора. Из этих нехитрых ингредиентов выходили густые зеленые похлебки, которые временами сдабривалсь медвежьим жиром. За такой паек пехотинцы, поначалу смотревшие на нас, как на таежных зверей, готовы были носить меня на руках.
Воздух пропитался запахом соли и гниющих водорослей. И без того не ласковый ветер стал холоднее. Мы вошли в Амурский лиман.
Николаевский военный пост, основанный Невельским, встретил нас густым туманом с мелким секущим дождем. Известия здесь были хуже некуда. Депеши гласили, что объединенная англо-французская эскадра под командованием адмиралов Прайса и де Пуанта уже прочесывает Тихий океан. Шесть кораблей и тысячи морских пехотинцев готовы проливать нашу кровь.
Их главной целью был Петропавловск-Камчатский — база русского флота на Дальнем Востоке и единственный глубоководный порт. Вот только защиты у него никакой: земляные батареи да крохотный гарнизон.
Муравьев действовал так быстро, как только мог. Линейные батальоны пехоты пошли на берег для удержания устья Амура и залива Де-Кастри. А нас, отобранных стрелков, вместе с ключевым грузом — запасами пороха, свинца и намытым золотом — перевели на стоящий на рейде океанский военный транспорт «Двина».
Высокие мачты с паутиной вант, медная обшивка ниже ватерлинии, тяжелые шканцы и батарейная палуба с четырьмя длинноствольными пушками. Командовал транспортом суровый неразговорчивый капитан, которому генерал-губернатор отдал единственный приказ: прорваться на Камчатку любой ценой.
— Ну что, таежники, — хрипел Гаврила Семенович, держась за поручни, когда «Двина» подняла паруса и вышла из лимана в открытое Охотское море. Транспорт тут же зарылся носом в серо-зеленую волну, а палуба то и дело уходила из-под ног. — Медведи да мороз только присказкой были, а сказка сейчас начнется.
Морской переход дался нам тяжело. Всех подкосила жесточайшая морская болезнь. Здоровенный Федя двое суток лежал пластом в кубрике на мешках с порохом, боясь открыть глаза. Гришка зеленел при каждом мощном ударе волны в скулу корабля. Я держался на ногах лишь из чувства долга. Готовить не выходило, сухари и вода — вот и вся пища.
Охотское море опустило на нас такой плотный туман, что с юта не было видно бака. Как мне казалось, это было нам на руку — заметить одинокий транспорт в таком молоке было невозможно. Но капитан «Двины» не спал сутками, лично стоя в рулевой рубке. Мы шли в полном молчании, склянки не отбивались. По ночам строго-настрого запрещалось курить на верхней палубе, чтобы не выдать себя огнем.