— Твоя дочь. Всего лишь дочь… ещё одна, ненужная. Есть ли для вас хоть что-то святое в жизни? Ты потерял уже одну…

Старуха завыла.

За девочкой же неслась будто сама смерть — женщина с кинжалом в руке. Длинные волосы и дикие от злости глаза, в которых будто кровь застыла навеки. Она была безумна. Испуганное личико малышки и глаза, которые он каждое утро видит в зеркале, роднее никого не было на всём белом свете.

— На что обрёк дитя своё. Выживет ли она в этой схватке?

— Где мать её?

Голову сжимал стальной обруч, и словно пазлы складывались в единую, такую горькую повесть, потому как на огромной кровати застыла исхудавшая фигурка Оленьки, сиделка стирала пот с её лица, трепетали свечи, скрывая комнату во мраке. Женщины в старинных одеяниях вокруг заболевшей жены хлопотали, а она металась будто в бреду.

Он бежал к машине словно в сумасшествии повторяя:

— Верни их мне! Господи! Верни.

А в спину слышал громкий хохот выжившей из ума старухи.

И мир становится не чем иным, как линиями дорог, мерцанием огней и дыханием дьявольской скорости. Воздух заряжен, каждый его вздох пронизан памятью об увиденном. Реальность превращается в шквал событий, вслед за которыми идут тысячи вопросов, не получающих ответа.

Автострада в серпантине дорог по склонам гор и сопок перестаёт быть сосредоточием всего его внимания. Сознание мечется от увиденного, страдает от осознания, потерянного навсегда счастья. То свидание в камере, Оленька уставшая и забытая всеми, будто на грани. И уже не видно нового крутого поворота и… нет иного желания, как заслонить грудью ту, что бежит сейчас в темноте, по каменному лабиринту.

Одна!

Твёрдые, несгибаемые объятия горькой страсти, обвивающие его плечи. Шёпот горных ветров, нарастающий гул — подарив немного уверенности, возможно покоя в такие безвременные секунды. Оборвался!

Вздох!

В его глазах застыл призрак уродливого старца, что склонился над бездыханным телом избранной-юной и прекрасной как сама жизнь. Сердце билось резкими толчками, дрожащим ритмом разочарований.

Горечь слияния сломленных надежд. Память, она так безжалостна:

«— Ты проклят будешь на века… страдая, не обретёшь покой. Моя душа навеки будет не твоя, ни в этом мире, ни в другом».

Выдох!

Жажда: в данном случае скорости потонула в омуте нелепости событий.

И только машины, водители которых были случайными свидетелями, как сошёл с трассы внедорожник, застыли силуэтами граффити на асфальте высокогорного переезда.

* * *

Слышала её дыхание совсем рядом.

Не было сомнений.

— Сестра Антония, — шептала, смеялась и бесшумно убегала в новый коридор.