Эхом звучал мой смех, он даже у меня вызывал страх и мурашки по коже.

Не сомневалась, всё у нас получится.

С матушкой.

И снова шаги. И цель уже близка.

Спряталась в каменной нише, не дышу. Тишина. Её шаги. Она будто что-то, заподозрив, обернулась. Прислушивается. Приходит узнавание не внешности. Нет. Того безумия, что исходит от женщины.

Оно, что заразно? Она явно не в себе: шепчет что-то про озеро и птицу.

«— д» Фуркево, они прокляты'…

«— опасна»!

Это приговор.

Она вдруг хватается за шею и остановившимися глазами смотрит в ту сторону, откуда прилетел дротик. Не пытается его выдернуть, боль словно отрезвляет. Лампадка затухает на каменном полу, чувствуется запах прогоревшего масла и ещё чего-то. Возможно, так пахнет, сгоревшая вековая пыль.

У меня совсем мало времени. Подбегаю и с усилием смотрю в глаза:

«— полное подчинение»!

Схватив её за руку веду на выход из лабиринта, осталось совсем немного. Лабиринт становится уже и ниже. Женщина же движется словно во сне с силой, сжимая кинжал. Пытается в последнем усилии своего безумства сильнее сжать мои пальцы, а возможно и раздавить — плавиться, сопротивляясь сознанием в моём мысленном приказе.

— Зачем вам это сестра Антония, зачем вы взяли его с собой? Почему бежали за мной по незнакомому лабиринту?

— Таким же убили моего мужа, на озере. Я ищу, хочу знать, кто это сделал, Ворон должен найти своего убийцу.

Её губы шептали безвольно. А глаза сгорали от ненависти.

И вот мы уже крадёмся внутри неказистого домика с фигурой огромного петуха на крыши. В нём никто не живёт. Нет огородика при строении, печь требует ремонта и забор совсем обвалился.

Женщина устало и очень послушно садится возле мутного от грязи окна на широкую лавку, кладёт руки на грязный стол. Долго смотрит на них, а после обводит взглядом нищенскую обстановку.

— Моя келья, холодно, — шепчут её губы.

А затем и вовсе ложиться устало на голую лавку, поджимая ножки в матушкиных домашних туфельках.

Я вынимаю из её рук дротик, никто не заметит этот укол на шее.

«— и всё же они в разы лучше, чем стилет, всего на всего укол, матушка не любит трупы».

Глаза лжемонахини, широко открыты — зрачок мечется в испуге, ей видятся её личные кошмары. Тело будто каменеет, губы не в силах произносить стоны.

Через час дыхание остановится, оно будет практически незаметным. Если не повторить дозу, то через сутки сестра Антония придёт в себя и забудет всё, что с ней было в последние месяцы. Мне нужно почитать записи того алхимика, как только на костре его не сожгли в своё время? И возможно, сделать ещё одну «прививку» этой особе от «особого бешенства», а после поселить её в тот дом, что выбрала для неё матушка.