Пятый удар, шестой. Я пропустил оба, принимая на корпус, и каждый раз тело гудело от боли, но держало. Федя бил быстрее, яростнее, но каждый промах и каждый удар, после которого я не падал, отнимали у него уверенность.

На седьмой раз он решил закончить. Разбежался, набирая максимальную скорость, ветер за его спиной взвыл, и он понесся на меня, как снаряд, целясь кулаком в лицо.

Я шагнул влево, как будто уклоняясь. Федя скорректировал траекторию, поворачивая за мной. А я шагнул обратно вправо и, по сути, даже без особого замаха выставил на его пути кулак.

Костяшки встретили его лицо на полной скорости его собственного разбега. Суммарная сила, моя плюс его, была такой, что я почувствовал, как что-то хрустнуло. Голова Феди дернулась назад, ноги оторвались от пола, и он перекувыркнулся через голову… один раз, второй, и рухнул на песок в трех метрах от меня.

Тишина.

Федя лежал на спине. Потом повернулся на бок, сплюнул кровь, и вместе с кровью на песок выпали два белых обломка. Передние зубы. Нос выглядел кривым, из обеих ноздрей текла кровь, а левый глаз уже начинал заплывать.

Он поднялся на четвереньки, потом на ноги. Покачнулся и прошепелявил:

— Могу продолшать.

— Федя, — сказал Селезнев уже без капли мягкости, — если ты не понимаешь, кто победил, даже после такого, я не против отозвать твое членство в Орлах. Прямо сейчас.

Федя замер. Посмотрел на Селезнева. На меня. На свои зубы, лежащие на песке. Кровь капала с подбородка.

— Понял, — сказал он еле слышно.

— В лазарет, — сказал Селезнев. — Целители восстановят зубы и нос, если начать быстро. К началу года будешь уже выглядеть нормально. Дойдешь сам или проводить?

Федя молча развернулся и пошел к выходу. Шатался, но шел сам. На песке осталась дорожка красных капель.

Виктор подобрал с песка один из зубов, повертел в пальцах и бросил обратно.

— Целители попросят принести, — сказал он практично. — Легче приживлять свой, чем растить новый.

— Пусть сам возвращается, — вздохнула Марина.

В ее голосе была не жестокость, а усталость от человека, которого она пыталась защищать и который не давал ей такой возможности.

Я разжал кулак. Костяшки были содраны и саднили. Ребра гудели, челюсть ныла, живот болел от ударов. Но ничего серьезного. Все-таки Федя не специализировался на силе ударов.

* * *

Мы вернулись в комнаты Селезнева.

Чайник стоял на столе, чашки тоже, и обстановка выглядела так, будто ничего не произошло: та же лампа, те же книги на полке. Только чай остыл.

Селезнев поставил новый. Марина налила всем. Глеб пробормотал что-то одобрительное и сел в угол. Виктор опустился на стул рядом со мной и негромко сказал: