— Мы тренировались вдвоем, каждый день, по шесть-восемь часов, — говорила она. — Спарринг, отработка ударов, скоростные упражнения. Мы оказались идеальными партнерами: одинаковый стиль, похожая скорость, оба работаем от атаки. К третьей неделе я стала догонять его по силе, а к пятой мы были примерно равны. Это… — она замялась, явно подбирая слово, — это затягивало. И не только в бою, но и лично. Не как с тобой, без… — Катя запнулась и покраснела, — без напряжения и подтекстов. Просто работа и состязание. И еще общение, — согласилась словно сама с собой. — В перерывах, за едой, по дороге до общежития. Он оказался… хорошим.

Она рассказывала, и по мере рассказа неловкость уходила, уступая место чему-то более живому. Ее голос менялся, когда она говорила о Якове: мягче, теплее, с осторожной нежностью.

Хотя в общении оставалась легкость, из-за того, что на тренировках они шли чуть ли не ноздря в ноздрю, у обоих в какой-то момент появилось сильное чувство соперничества. Каждый спарринг был как гонка: кто быстрее, кто точнее, кто первый пробьет защиту. Это повлекло за собой азарт и желание соревноваться не только на тренировочной площадке.

— Прощальный вечер в последний день… Утром мы с ним спарринговали, и я проиграла — третий раз подряд. Я видела, как он старается не улыбаться. Не смогла этого вытерпеть и на вечере сказала, что перепью его. Знала, что алкоголь он переносит плохо.

— И оба напились, — вздохнул я.

— Оба напились. Дальше… — Она опустила голову. — Никто не нашел наших ключей от комнат. Нас оттащили в комнату одной из девочек, чтобы не мешали остальным в общем зале. Дальше…

— Ну вот это мне точно рассказывать не надо, не заставляй себя.

— Да. В общем, когда все уже начали расходиться, несколько человек зашли в ту комнату, чтобы перенести нас обратно в зал, чтобы та девочка могла занять свою кровать. И…

Она не закончила, да и не было нужды. И так очевидно из контекста, что их застали в процессе. Скрыть произошедшее уже было нельзя: слухи разлетелись, и к утру об этом знал весь лагерь.

Катя прижала ладони к лицу, и плечи ее дрогнули. Не заплакала, но была на грани.

— Это скандал, — сказала она глухо сквозь ладони. — Георгий узнает. Он всегда узнаёт. Отец тоже узнает… Что делать? Я не представляю…

— Катя.

Она подняла голову.

— Это все понятно, и с этим ничего не поделать. Скажи мне без оглядки на Георгия и своего отца: что ты думаешь о Якове?

Она посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ты не будешь злиться?

Понимание пришло сразу. Она боялась, что осужу ее за непоследовательность: почти год она продвигалась к тому, чтобы признаться мне в чувствах, а теперь переспала с другим. Как будто между нами был договор, который она нарушила.