Катерина молчала. Не опустила глаза, не отвернулась — смотрела на меня прямо.

— Я не сомневаюсь, что нравлюсь тебе, — продолжил я. — Вопрос — как именно нравлюсь? Если мы будем вместе, собственничество никуда не денется. Оно усилится, потому что у него появится основание: я действительно буду твоим, и ты будешь считать, что я не имею права на разговор с другой девушкой, на каждое решение, принятое без тебя, на каждый мой шаг, который тебе не нравится.

Я помолчал, подбирая слова.

— Это то, какая ты. Я не говорю, что это плохо. Кому-то другому было бы все равно, может даже лестно. Мне — нет. Я не согласен быть чьей-то собственностью. Никогда.

Луна снова вышла из-за облака, и серебристый свет вернулся, упал на кровать, на руки Катерины и лицо. Его выражение было каменным. Не как у Натальи — каменная невозмутимость, привычка. Тут был контроль. Она просто держалась, и кто знает, что произошло бы, отпусти она вожжи.

— Мое отношение к тебе не изменилось, — сказал я тише, мягче. — Ты мне нравишься, Кать. Я ценю тебя. Если хочешь, мы сделаем вид, что этого разговора не было. Вернемся к тому, что было. Я не настаиваю, разумеется. Можешь думать сколько хочешь. Если для тебя это неприемлемо, можешь даже не отвечать — я пойму.

Катерина сидела неподвижно несколько секунд.

Потом встала — без слез, без слов, — повернулась, дошла до двери. Вышла и закрыла ее за собой.

Я сидел на стуле и смотрел на закрытую дверь. Тяжело вздохнул — второй за вечер.

Не было облегчения или удовлетворения. Я сделал то, что считал правильным, и мне от этого не стало легче. Правильные вещи редко облегчают.

Лег, закрыв глаза. Я думал о том, что Катерина не плакала. Не закричала, не хлопнула дверью, не бросила мне в лицо обвинение. Встала и ушла, и в этом было больше силы, чем в любом крике. Она пришла с открытым сердцем, получила вонзенный в него нож и молча унесла этот нож с собой. Потому что была достаточно сильной, чтобы не показывать кровь.

Я думал о том, правильно ли поступил. Мог бы соврать или сказать «мне нужно время». Мог бы обнять ее и отложить разговор. Она ушла бы с надеждой, а не с раной, и следующие дни были бы легче для нас обоих. Но вранье рано или поздно прорастает, как сорняк через плитку, и разрушает больше, чем правда. Я верил в это совершенно искренне.

Может быть, собственничество было не причиной, а поводом. Может быть, настоящая причина была в том, что я боялся подпустить кого-то настолько близко после Ани. Но поводы тоже бывают настоящими, и то, что я видел на смотринах, было настоящим, как и срыв на Алену. Я не собирался отказываться от своих слов.