В полусарае работали Огнев и Самсонов. Самсонов перевёл правую руку с перевязи на свободу неделю назад и теперь резал фитиль ровными отрезками — короткий в пять секунд, длинный в восемь, для ночной работы по разной дистанции. Лыков, сидевший рядом на ящике, обвязывал жестянку вощёной нитью так, чтобы запал ложился горлышком наружу, не внутрь. Это было важно: японская сторона в первые же ночи начала подхватывать русские жестянки и швырять обратно, и неудобный запал в этом смысле — лучше удобного. Колчин и Мордвинов, двое из шести ярославских, недавно поставленные в команду, учились шить нить под ладонью Лыкова: не быстрее, не красивее, а только так, чтобы петля не съехала на запал. Тарасов, маньчжурский кадровый, третьим унтером в команде, точил клинки — не штыки, а короткие плоские ножи без гарды, выкованные в полковой кузне по эскизу Огнева, с обмоткой кожей до самого основания.

Волков вошёл, не снимая фуражки, кивнул Огневу одним движением подбородка и сел на пустой ящик у стены. С неделю назад он был бы первым у стола; теперь сидел в стороне. Ходить ночью ему запретил Кондратенко, и дисциплина запрета была дисциплиной всей команды. Если командир сидит в стороне — команда работает; если работает с ней — она смотрит на командира.

— Запал, ваше благородие, на пять секунд, — сказал Огнев, не оборачиваясь. — Я просил Тарасова обмерить — обмерил. Три раза одинаково.

— Не коротко?

— Коротко — японец перебросит. Длинно — мы не успеем уйти. Пять — посередине. Лыков говорит: можно и шесть, но Лыков любит подольше.

— Шесть, ваше благородие, чтоб помолиться, — сказал Лыков, не поднимая глаз от вощёной нити, и в его голосе стояло то спокойствие, которое в роте знали как признак хорошего настроения.

— Помолиться можно и до. — Огнев аккуратно положил отрезанный фитиль рядом с банкой. — В руках уже не молятся, Лыков. В руках работают.

Самсонов отложил ножницы, поднял на Волкова свои серые глаза охотника.

— Колчин и Мордвинов годные, ваше благородие. Не быстрые. Тихие.

— Это важнее.

— Так точно. Они в Ярославле телеги по ночам разгружали в трактире у дяди. Привычны.

Эта подробность Волкову нравилась тем, что не была сказана для красоты. Под её спокойствием стояла простая правда: люди, умеющие двигаться в темноте без шума, выучиваются этому по бытовой надобности, а не по уставу, и команда из бывших грузчиков, охотников и кузнецов в первые ночи делает меньше шума, чем команда из старательных. Об этом знании Волков говорить с офицерским собранием не собирался. С Огневым — не нужно было.