— У меня здесь.

— Поставим к ночи. Грунт на левом фланге сухой; кольца сядут.

— Сядут.

— Будем работать.

Замечание это, короткое, ровное, без модуляции, легло на сухую землю Цзиньчжоуского перешейка точно так же, как когда-то легло на обратном скате отметки сорок три, и Волков снова услышал, что подполковник своих обещаний не нарушает.

К ночи купол сел. Ершов перетащил во второй колпак запасную ленту и сорок шагов телефонного провода; Самсонов проверил тонкую проволоку в двадцати шагах впереди по фронту, дёрнул дважды на ладонь — натяжка держалась; Огнев на гребне поправил усы и сказал, что роту он считает, спать — нет: ночь будет длинная; Ржевский с обратного ската отозвался по полевому телефону одной фразой: «Прицельные таблицы по второму азимуту переписаны. Прицел по седловине — восемнадцать. Понял», — и связь дала сухой щелчок, как будто закрыли крышку часов.

Семнадцатый стрелок, тот самый из апрельской маршевой команды, которому Самсонов второй раз за неделю показывал положение рук на цевье, сидел у ячейки и смотрел перед собой так, как смотрят люди, которые ещё не поняли, что у них на руках. Волков остановился перед ним на десять секунд, не дольше, и сказал спокойно, без напирания:

— Второй номер делает первого. Считай за вторым. На спуск — выдох. На выдох — крючок. Ясно?

— Ясно, ваше благородие.

— Не торопись быть храбрым. Будь четвёртым в тройке.

— Слушаюсь.

В землянке за обратным скатом писарь Петряев писал на ящике суточную сводку при огарке свечи; «убитые» — прочерк; «раненые» — нет; в строю — двести шестьдесят, считая приданные расчёты пулемётов и троих от Рашевского, оставленных при минах. Восьмидесятый прочерк подряд, начиная с девятого февраля. Волков взглянул на цифру и не стал думать о ней буквально; он подумал только, что прочерк этот будет последним — не оттого, что он его непременно ставит, а оттого, что сегодня — двенадцатое мая, а завтра — тринадцатое.

Стена постоит. Это по карте.

Шесть часов — это уже сверху.

* * *

Тринадцатого мая в три часа пятьдесят восемь минут утра Огнев на гребне поднял голову и сказал негромко, как говорят о вещи, которую слышали много раз, но в первый раз — не на манёврах:

— Идут.

Через две минуты японская батарея на той стороне открыла огонь.

Первый снаряд лёг недолётом, в воду, и поднял столб сажени в две высотой; второй — за гребнем, за передним рядом проволоки, в землю; третий — почти точно в окоп правого фланга, и Волков, который успел нагнуться к Огневу за плечо, услышал, как у кого-то рядом задышала глина, и это был не образ, не сравнение, не мысль из книжки, а буквальный звук, какого живой человек слышать не должен. Самсонов крикнул с правой ячейки одно слово, неразличимое в грохоте; Огнев двинулся туда без приказа.