Артподготовка длилась почти час и была не такой плотной, какой её можно было ждать от двух японских дивизий по фронту в три версты: японской артиллерии в этот день не хватило ни плотности, ни пристрелки по русской батарее за обратным скатом — Ржевский с тремя орудиями (четвёртое к утру встало в строй, как и было обещано) лежал ниже своих лафетов и не отвечал ни одним выстрелом; Волков с командного у телефона сказал ему два слова:«Не отвечай» , — и Ржевский в боевом регистре сказал в ответ:«Понял» .

В пять часов десять минут японская пехота показалась в седловине, за толстой проволокой, цепями.

Цепи шли не киношно и не как на картинке к учебному пособию, а так, как идёт пехота, которую с прошлой недели готовили к этому конкретному перешейку: рваными группами, с переломом в складках местности, перебежками по двадцать шагов, с залеганием за каждым удобным холмиком земли, и от этой неправильности становилось не страшнее и не легче, а просто яснее, что у тех людей в выцветшей форме впереди — был свой Огнев, и своё «считай, не дёргай», и свои тройки Самсонова, и им тоже вчера показывали положение рук на цевье.

— Не стрелять, — сказал Волков по цепи. — Пока не скажу.

Он считал двести пятьдесят. Двести. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят. На ста сорока тонкая проволока в двадцати шагах впереди по фронту дёрнулась под коленом первого японца с правого края и увлекла за собой два узла; через секунду этот человек упал, и на нём лёг ещё один; русские стрелки в правой ячейке не выстрелили — приказа не было, — и Волков впервые в жизни понял буквально, что дисциплина у необученного человека выглядит как обида.

Сто двадцать.

— Лыков. — Волков не повернул головы. Связной сорвался с гребня в землянку. — Пироксилин.

Ровно через тридцать секунд земля на правом фланге приподнялась, осела и ушла туда, где её только что не было; следом за ней — на левом; следом — у тонкой проволоки, в той самой точке, где первый японец зацепился за натяжку. Три из шести мин Рашевского отработали в первой атаке; в воздух поднялся не дым, а смесь дыма и сухой земли, и японские цепи на секунду оказались не цепями, а россыпью человеческих фигур, которые ползли, лежали, бежали назад, и две группы в седловине остановились как будто думая, и эти две группы Волков и заметил.

— Огонь.

Позиция ударила правильно: сначала левый фланг, потом середина, потом «Максим» Ершова из правого колпака — короткими, по два-три толчка, не свысока: низкий бруствер позволял брать по верхнему обрезу шапок; потом картечь сзади, с обратного ската —«Картечью на двести шагов. Понял» в трубке, и через семь секунд — четыре низких хлопка и тонкий, отдельный, как плач, свист в воздухе. В два часа спустя Волков уже не помнил, сколько минут длилась первая атака; он помнил только, что японцы откатились за толстую проволоку, оставив на седловине людей, которых ему не хотелось считать. Считать он мог только своих, и своих оказалось пока некого, кроме одного убитого в правой ячейке и двух раненых с обратного ската, которых санитар уже волоком тянул к фельдшеру.