«Один».

Восьмидесятый суточный прочерк против графы «убитые» закрылся в четверть шестого утра тринадцатого мая, у второй ячейки правого фланга; имени в этой строчке Волков пока не знал — по докладу выходил рядовой из апрельской маршевой команды, не из тех семнадцати, что распределялись по тройкам Самсонова, а из четырёх, что работали на проволоке, и потому в строй вставший только третьего дня. Имя в кадре главы у этого человека не было; в ротном списке оно было.

— Тихон Савельич. На правом ячейку поправить — стенка села. Двух стрелков туда, чтобы прикрыли, пока поправляют.

— Слушаюсь.

Слово было короткое и ровное, и в этом коротком слове уместилось всё то, что между фельдфебелем и командиром происходило с понедельника первого марта: не первая ночь, не первый разрыв, не первое имя.

* * *

Вторая атака пришла в семь.

Третья — в без четверти девять.

Между ними японцы перетянули артиллерию в седловину поближе и попытались накрыть русский колпак на левом фланге шрапнельным веером; шрапнель рассыпалась по куполу — по тому самому куполу, который сел на кольца ночью, и по тому самому грунту, который четверть аршина бетона держал не за себя, а за слой грунта сверху, — и шрапнель на куполе сделала ровно то, что обещал делать на ней Рашевский: царапины. В колпаке сидел второй пулемётчик, фамилии которого Волков не помнил; он был жив, и пулемёт его был жив, и эта вторая «Максима» в третьей атаке сняла японский расчёт горной пушки, который имел неосторожность вкатить орудие на гребень.

— Прицел двадцать два! Левее три! Шрапнель! — голос Ржевского в трубке по-прежнему был ровный, без модуляций, как у человека, который не позволяет себе ни усталости, ни торжества.

— Понял.

В половине одиннадцатого батарея Ржевского выпустила сто двадцать три снаряда из двухсот сорока, ему положенных по табелю, и Волков, которому это число доложили по телефону одной строчкой, понял, что батарея четыре часа спустя умолкнет: патроны свои Ржевский не прятал и не экономил, а выпускал ровно так, как отбивал каждую новую цепь, и в дороге оставалось только сорок ящиков батарейного боекомплекта.

— Ваше благородие. — Огнев на гребне был с тремя бинтами на левом запястье, но кровь не сочилась; пулей оцарапало без проникновения. — На правом фланге у нас на ствол по сорок два. На левом — по тридцать восемь. Если не подкинут к двенадцати — продержим до четырёх, не дольше.

— К двенадцати не подкинут, Тихон Савельич.

— Знаю.

Это «знаю» было первым в этот день, и Волков потратил на него лишнюю секунду внимания: в нём не было ни просьбы, ни вопроса. Огнев не возражал; Огнев констатировал.