Ершов прислонил «Максим» к другому плечу. Никаких слов он не сказал. Никаких слов не было нужно. Лента — две короткие, по двенадцать-четырнадцать патронов; офицер с поднятой саблей дёрнулся, упал на колено, потом на бок; штандарт качнулся раз, другой, и его подхватил кто-то из второго ряда; японцы за штандартом пошли всё равно, и тогда Ершов отпустил рукоять «Максима» ровно настолько, чтобы дать первую длинную, а потом вторую, и Волков мысленно записал у себя ровно одну строку:Ершов. Без слов.

Японский «толчок в стык» у проволоки сорвался; то, что от него осталось, попятилось до тонкой проволоки в двадцати шагах впереди по фронту, зацепилось за неё во второй раз за день, и тогда — только тогда — Волков поднял правую руку и сказал негромко:

— Лыков. Сейчас.

* * *

Контратака Лыкова длилась две минуты и была не контратакой в полном смысле, а уборкой стыка.

Лыков встал на бруствере правого фланга в полроста, без шапки, со штыком впереди; за ним — двенадцать стрелков 1-й роты, среди которых Самсонов, два из его троек правого фланга, и трое из апрельской маршевой команды, тех самых, которые в первой атаке стояли у тонкой проволоки и видели, как она работает; тонкая проволока теперь была у них впереди и под ногами, и японцы — между нею и толстой. Лыков спрыгнул с бруствера ровно в тот момент, когда «Максим» Ершова замолчал ровно на полсекунды; у Самсонова на левом плече была ссадина, не считаемая в перевязке. Лыков пошёл штыком; стрелки за ним пошли штыками; японцы, прижатые между двумя рядами проволоки и пулемётом, не успели подняться.

Лыков ничего не говорил. Лыков всегда работал молча. И в этот раз он работал молча, и Волков с гребня видел только его длинную спину, которая дважды за две минуты будто согнулась поперёк, словно его ударили в живот, и оба раза разогнулась обратно. Когда стрелки вернулись на бруствер, Лыкова среди них не было; он был на двадцати шагах впереди, у тонкой проволоки, и стоял на одном колене, и Самсонов, который шёл справа от него всё это время, дотащил его на спине.

— Цел?

— Цел, ваше благородие. — Лыков выпрямил левую руку; она работала. — На пункт не пойду.

— Пойдёшь. Самсонов с тобой.

— Едрёна коромысла.

— На повозку. Под мою.

* * *

В пять двадцать на левый фланг роты прилетела последняя японская шрапнель, которая отбила у второго колпака Рашевского кусок купола размером с ладонь, не дойдя до пулемёта; пулемётчик был жив, пулемёт был жив, второй ленте — конец. В пять сорок Ржевский по телефону сказал коротко:

— Картечь — на двести шагов. Снарядов — двадцать восемь. Понял.