В трубке голос Ржевского был тот же — ровный, инженерный, без подъёма в конце. Волков сказал коротко:

— Резервов не будет, поручик. Снаряды считаем до трёх. Дальше — что будет, то будет.

Пауза в трубке длилась две секунды.

— Понял, штабс-капитан. Шрапнель на восемнадцати у меня уже отстреляна; буду стрелять картечью, когда ближе. На двести шагов — последний резерв. Вы скажете. Я успею.

— Успеете.

Волков положил трубку, не торопясь, и постоял у телефонного аппарата ещё одну долю секунды; эта доля была нужна, чтобы услышать в себе ровно одну формулу — ту самую, сентябрьскую, без переводчика, на два коротких слова, которую он позволял себе только в самом тёмном месте. Услышал — и выключил: проговаривать её сейчас, даже про себя, было нельзя; формула эта работала, пока он не давал ей превратиться в утешение.

Полдень.

Цепи шли в четвёртый раз.

* * *

Четвёртая, пятая и шестая атаки были одной длинной атакой с двумя короткими паузами. На всём фронте атаки шли чаще; на участке Волкова они сливались в шесть больших волн.

Японская пехота шла теперь умнее: меньшими группами, не по седловине, а в обход — справа, через осыпь, по такой узкой полосе, на которой у Волкова стояли шесть стрелков из тех семнадцати, что раньше не стреляли из мосинки, и Самсонов с двумя своими, перекрытыми по фронту правым колпаком Ершова. Самсонов сначала пропустил передовых на тридцать шагов, потом дал две короткие очереди левее — не в людей, а в землю, чтобы японцы прижались, — и только когда они прижались, дал тройкам своим работать одиночными выстрелами по тем, кто поднимался. Семнадцатому стрелку из его тройки на третьей минуте этого боя Самсонов сказал ровно ту фразу, которую утром говорил Волков:«Не торопись быть храбрым» , — и та же фраза, переложенная из офицерских в стрелковые губы, легла на молодого в тройке так, что он дотерпел до конца.

В половине третьего у Волкова в роте стало девяносто семь убитых и раненых на двести шестьдесят, считая приданных. Ещё двадцать человек из тех, кого только царапнуло, не уходили с гребня, и Волков, увидев в шестой атаке, как Огнев на правой ячейке всё ещё стоит, не пригибаясь ниже нужного, — старый унтер умел бояться экономно, без лишних движений, — понял в одну секунду, что если фельдфебель сейчас поднимет голову на вершок выше, чем нужно, у роты сегодня к вечеру не станет фельдфебеля.

— Тихон Савельич! Голову.

— Слушаюсь.

Огнев пригнулся.

В четыре часа японские наблюдатели в седловине вытащили на гребень поднятый штандарт, и из-за штандарта вышел офицер с поднятой саблей. Этот офицер шёл медленно, не торопясь, не как герой и не как идиот, а как человек, которому объяснили, что без сабли его пехота сегодня перешеек не возьмёт. У него за спиной шли тридцать или сорок человек — не седьмая, не восьмая атака, а пехотный «толчок в стык», какой делают, когда не верят уже ни в какое прикрытие огнём и идут просто на массу.