— А где папа? Он сегодня опять на работе?
Глоток. Первая ложь. Нет, не ложь. Отсрочка правды.
— Я не знаю... но думаю, что-то по работе. Увидимся дома.
Вешаю трубку и звоню Максиму. Он отвечает не сразу.
— Алло, мам? — в его голосе слышна усталость.
— Ты где? Все в порядке?
— Да, нормально. Учеба. Пары затянулись. Не переживай, вечером буду дома. Извини, что не предупредил.
— Хорошо. Не перетруждайся.
— Ага. Пока.
Я не давлю на них. Не требую, чтобы они бросили всё и рванули домой, потому что моя жизнь рухнула. У них есть свои дела и обязанности, и я должна уважать их границы. Но когда они вернутся, я буду обязана рассказать им эту суровую правду.
Им обоим предстоит пережить шок, и у меня нет права обрушивать это на них по телефону. Им нужно мое присутствие, мое спокойствие. То самое, которое сейчас держится на честном слове и адреналине.
Смотрю на время. Пора на работу. Я собираю сумку, движения резкие, точные. Ключи, кошелек, телефон. Выхожу из квартиры, не оглядываясь.
Мастерская. Мое святилище. Запах скипидара, лака и старого дерева встречает меня как старый друг. Я включаю свет, и люминесцентные лампы холодным светом выхватывают из полумрака столы, заставленные склянками, кистями, незаконченными работами. Здесь все подчинено порядку, который я сама и установила. Здесь нет места хаосу.
Готовлю рабочее место. Протираю стол, раскладываю инструменты, скальпели, тампоны, баночки с растворителем. Каждый предмет ложится на свое место. Ритуал, успокаивающий нервы.
Стук в дверь отрывает от этой мирной картины. Курьер. Привезли ту самую картину. Большая, в грубом деревянном ящике. Распаковываю ее, и сердце замирает на секунду. Это правда она.
“Портрет молодой женщины”, XVIII век.
Темный, почти черный фон, из которого проступает бледное лицо с большими, печальными глазами. Она смотрит на меня сквозь толщу времени, сквозь слои потемневшего лака и паутину кракелюр. В ее взгляде стоическое принятие своей судьбы. Когда-нибудь и я смогу смотреть на все с таким взглядом, а пока я ставлю картину на мольберт, отхожу на шаг, изучаю.
— Ну, привет, — тихо говорю я. — Теперь ты не просто моя работа. Ты начало новой меня.
Надеваю перчатки, включаю лампу. Свет падает на холст, выхватывая детали. Беру лупу. Мир сужается до размера холста. Вот участок с сильным затемнением. Вот сеть мелких трещин. Вот следы неумелой ретуши.
Я погружаюсь в процесс. Пальцы, держащие скальпель, не дрожат. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, начинаю пробную расчистку в углу, на участке фона. Острый край скальпеля поддевает слой потемневшего лака. Он отходит крошечными, почти невесомыми чешуйками. Под ним глубокая, чистая ультрамариновая синева. Та самая, которую когда-то положила рука мастера.