Угроза висит в воздухе, тяжелая и отвратительная. Раньше такие слова парализовали бы меня страхом. Сейчас я чувствую лишь усталую пустоту и… странное отсутствие страха. Как будто я дошла до дна, и там уже нечего бояться.
Я медленно откусываю кусочек яичницы, пережевываю. Потом говорю, и мой голос звучит ровно, без тени страха.
— Удачи, Денис. Можешь надрываться сколько угодно. Но у тебя ничего не выйдет. Наши дети достаточно взрослые.
И вешаю трубку. Кладу телефон на стол и возвращаюсь к ужину, как будто только что говорила о погоде.
Максим смотрит на меня с неверием. Его вилка замерла на полпути ко рту. А на его лице, изможденном и усталом, медленно расползается широкая, почти мальчишеская улыбка.
— Нормально ты его так уделала, — с гордостью выдает он.
Я смотрю на него и впервые за этот долгий, бесконечный день чувствую, как уголки моих губ сами тянутся вверх в слабой, но настоящей улыбке.
— У меня нет сил, чтобы вести с ним пустые разговоры, — говорю я, отодвигая пустую тарелку. — Так что пусть он ведет их сам с собой.
Глава 29
Оля
Утром я открываю глаза, и первое, что чувствую, — это не свет за окном, а боль. Глухая, разлитая по всему телу. Кисти рук ломят, будто их сжимали в тисках всю ночь. Поясницу тянет так, что я с трудом переворачиваюсь на бок. Я чувствую себя не на свой возраст, а на все восемьдесят. Каждое движение дается с усилием.
С трудом поднимаюсь, надеваю халат и бреду на кухню, чтобы приготовить хоть какой-то завтрак. В коридоре тихо, детские комнаты закрыты. Надеюсь, они еще спят.
Но на кухне меня встречает Аня. Она стоит у окна, вполоборота, и пьет воду из стакана. Ее плечи напряжены.
— Доброе утро, — говорю я тихо, подходя к плите.
Она оборачивается. Ее лицо бледное, с синяками под глазами, на щеках разводы от слез.
— Ты поела? — спрашиваю я, доставая сковороду, а взгляд сам цепляется за все еще полную раковину посуды. Вчера нам с Максимом было не до нее. Мы поели и просто рухнули без сил.
— Нет. И не буду. Хватило вчерашнего концерта, — ее голос дрожит, но звучит он довольно вызывающе. — Раз уж я вас объедаю, то лучше обойдусь.
— Аня, не говори ерунды, — вздыхаю я, чувствуя, как боль в спине усиливается. — Максим так сказал, потому что устал. Мы оба пришли поздно, голодные и уставшие. Не переживай. Сейчас приготовим что-нибудь и вместе позавтракаем.
— Не переживай, — передразнивает она меня, и в ее глазах вспыхивает озлобленность. — Я лучше к отцу съезжу. И у него поем. У него всегда есть что поесть. И меня никто там за это не упрекнет.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках от усталости, от боли, от ее слов.