Максим еще секунду сидит, сжав кулаки, потом медленно поднимается. Он не смотрит на меня.
— Надо было... как-то иначе сказать, — бормочет он и уходит, скрываясь в своей комнате.
Я остаюсь одна. Тишина на кухне оглушительная. Мой взгляд падает на осколки разбитой тарелки. Иду за веником и совком, стараясь не наступать на больную ногу, но, несмотря на это, при каждом новом шаге осколок впивается глубже. Я заметаю осколки. Каждое шуршание веника по кафелю отдается в висках.
Иду к себе в комнату, присаживаюсь на край кровати. Осторожно провожу рукой по стопе. Чувствую торчащий кончик стекла. Такой маленький. А боль острая, пронзительная. И тут меня осеняет. Этот осколок... он как тот ребенок. Ребенок Ирины и Дениса. Такой маленький, невинный. А причинил столько боли, сам того не ведая. Разрушил мою семью. Разбил сердца моих детей.
Беру с туалетного столика пинцет. Сажусь поудобнее, подношу к ране. Пальцы дрожат. Больно. Не могу заставить себя сделать это.
Дверь в мою комнату тихо открывается. На пороге стоит Максим. Его лицо все еще мрачное, но в глазах я вижу не злость, а что-то другое. Озабоченность. Усталость.
Он молча подходит, садится рядом на корточки.
— Давай, помогу, — тихо говорит он, забирая у меня из рук пинцет.
Глава 12
Оля
Я сижу на краю кровати, а мой взрослый сын, мой мальчик, опустившись на колени передо мной, держит мою ногу в своих теплых, уже таких больших и сильных руках. В его пальцах пинцет. Я вижу макушку его головы, его ссутуленные плечи. Он смотрит на крошечный осколок, впившийся мне в пятку, с таким сосредоточенным, почти хирургическим вниманием, словно от этого зависит моя жизнь.
— Держись, мам, — шепчет он, и его голос непривычно тих. — Сейчас.
Острый, короткий укол боли. Я вздрагиваю, сжимаю край матраса. Максим аккуратно кладет пинцет с крошечным, окровавленным осколком фарфора на тумбочку. Потом берет ватный диск, смоченный в антисептике. Холодная влага касается раны, и я шиплю сквозь зубы.
— Почти все, — бормочет он, накладывая пластырь.
Его движения уверенные, точные. Я смотрю на его склоненную голову и чувствую, как по моей спине пробегает легкий холодок. Он уже не ребенок. Он взрослый человек, который сейчас заботится обо мне, а не наоборот.
Он заканчивает, убирает все, садится рядом со мной на кровать. Но на меня не смотрит. Его голова опущена, плечи напряжены.
— Спасибо, — шепчу я, затем медленно протягиваю руку и осторожно глажу его по спине, чувствуя под ладонью жесткие лопатки, напряжение в мышцах.
Мне больно за него. Невыносимо больно. Эта тишина, это его молчаливое горе хуже любых криков.