— Но Аня... она ненавидит меня сейчас...
— Она не ненавидит. Она боится. Боится, что ты ее бросишь эмоционально. Как, по ее мнению, бросил вас ее отец. Ей нужны твои подтверждения, что твоя любовь к ней неизменна, что бы ни случилось между тобой и Денисом. Не оправдывайся. Не доказывай. Говори о своих чувствах к ней. “Я тебя люблю. Мне больно, когда ты так говоришь, но я тебя люблю”. И все. Даже если она хлопает дверью. Она услышит.
Я киваю, хотя она не видит. В груди становится чуть легче.
— А что с Максимом? Как быть? Я боюсь, что он замкнется в себе окончательно.
— Максим... он взял на себя роль защитника. И это его способ справляться. Но он тоже ребенок. Ему тоже страшно. Давай ему небольшие, конкретные поручения. Не “поддержи меня”, а “помоги, пожалуйста, донести сумки” или “разберись с принтером”. Ему важно чувствовать свою нужность и силу в этой ситуации, где он бессилен. И обязательно благодари. Говори, что ценишь его помощь. Но не дави. Если он не хочет говорить, не заставляй. Просто дай ему знать, что ты рядом, когда он будет готов.
Я глубоко вздыхаю. Ее слова... они как карта в кромешной тьме. Они не убирают боль, но показывают направление.
— Спасибо, Мила. Я... я попробую.
— Ты сильная, Оль. Сильнее, чем думаешь. И они это знают. Просто сейчас им тоже нужно быть сильными, а они не могут. И злятся на тебя за это. Дай им время. И дай его себе.
Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и смотрю на грязные тарелки, на пустые стулья. Чувство полного поражения еще здесь, но теперь у него есть четкие границы. Это не бездонная яма. Это задача. Сложная, болезненная, но решаемая.
Я встаю, подхожу к раковине, включаю воду. Я не знаю, сработает ли это. Не знаю, смогу ли я все сделать правильно. Но я буду пытаться. Капля за каплей. День за днем. Потому что они мои дети. И я их не отпущу. Даже если они сами этого пока не понимают.
Глава 16
Оля
Я погружена в работу до кончиков пальцев. На столе, под ярким лучом лампы, лежит “Портрет молодой женщины”. За последние дни я будто вступила с ней в немой диалог. Каждый снятый мною миллиметр потемневшего лака — это шаг к ее освобождению. К моему освобождению.
Сегодня я работаю над участком у края платья. Под грубыми, неумелыми поздними записями проступает тончайшая, почти акварельная голубизна шелка, расшитая серебряными нитями.
Мои пальцы, держащие скальпель, действуют уверенно. Здесь, в мастерской, в мире красок и вековой пыли, я контролирую процесс. Здесь есть четкие правила: не навреди, следуй за авторским замыслом, проявляй терпение.