Я поворачиваюсь к ней и чувствую, как на лице сама собой появляется улыбка. Она всегда такая. Шумная, стремительная, полная жизни.
— Привет, родная. Могла бы позвонить и я бы тебя забрала.
— Да не, ты и так вечно в работе, а потом на кухне у плиты. Зачем тебя еще больше напрягать? Мне ж не пять лет, чтобы ты за мной ездила повсюду.
— Как скажешь. Устала?
— Не особо. Все нормально. Что готовишь? Пахнет вкусно!
— Твоя любимая паста с морепродуктами в сливочном соусе, — говорю я, помешивая соус на сковороде. Запах чеснока и белого вина наполняет кухню.
— Ух ты! Класс! — ее глаза сияют. — А брат где? Опять на работе застрял или учится?
— Учится. Сказал, что будет к вечеру.
— Так уже вечер. Не говори, что ты опять весь день на ногах и не отдыхала?
— Немного, — я выглядываю в окно. Там правда темно. А я даже не заметила, как прошел день.
Она садится на стул, подпирает голову руками и смотрит за тем, как я готовлю ужин.
— Как у вас с проектом? — спрашиваю я, перекладывая пасту в дуршлаг. Руки делают все автоматически.
— Неплохо. Вроде, Катька сегодня все-таки сдала свою часть. Надеюсь, препод проглотит. Мам, а ты о чем хотела поговорить? Вчера по телефону ты сказал, что это нечто важное. Да и голос у тебя был довольно напряженный.
Я замираю на секунду, спиной к ней. Сердце начинает биться чаще, предательски громко отдаваясь в ушах. Одно дело собрать всю свою волю в кулак и дать отпор мужу. Совсем другое — сказать детям, что привычной им семьи больше нет. Разрушить их мир. Сделать им больно.
В этот момент слышен щелчок ключа в замке. Дверь открывается, и в прихожей раздаются шаги.
— Максим, это ты? — кричу я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Я! — доносится его голос. — А вы чего это без меня ужинать собрались?
— Ты как раз вовремя. Раздевайся, мой руки, и иди к нам.
— Подождите меня, я быстро. Почти целый день не ел, сейчас умру с голоду, честное слово!
— Тогда давайте скорее за стол, — говорю я, поворачиваясь. Аня и Максим смотрят на меня. — Думаю, тут все голодные. В том числе и я.
— А поговорить? — напоминает Аня. — Ты вчера была сама не своя.
— Ань, ну ты как всегда, давай хотя бы поедим. А то на голодный желудок плохие новости еще хуже воспринимаются.
— Почему плохие? — спрашиваю я, не понимая, как он смог это почувствовать.
— Потому что у тебя все написано на лице, мам.
Они уходят переодеваться, и я остаюсь одна на кухне. Перекладываю пасту на блюдо, ставлю его на стол и замечаю, что мои руки начали слегка дрожать.
Я сжимаю их в кулаки, упираюсь костяшками в столешницу. Надо взять себя в руки. Так же, как у подъезда, когда я говорила с Денисом. Но это... дети. Наши дети. Они выросли, зная, что у нас с мужем все хорошо. Мы никогда не позволяли себе серьезных ссор при них, всегда сохраняли видимость мира и согласия. И теперь этот удар, эта правда, будет для них как взрыв. Как землетрясение, которое разрушит все, что они считали незыблемым.