Раздеваюсь, вешаю пуховик и бреду на кухню. В раковине гора грязной посуды. Тарелки, чашки, ложки. Дети, видимо, ужинали. Ладно. Не сейчас. Оставлю на завтра.
Открываю холодильник. Холодный свет выхватывает почти пустые полки. Нахожу пластиковый контейнер, в котором с утра оставался рис с овощами. Открываю его. И замираю.
Там, на дне, лежит буквально одна ложка риса и пара сморщенных горошин. Судя по-всему, кому-то просто было лень его мыть.
Я закрываю глаза, прижимая веки пальцами. Глупая, детская обида и бессильная ярость подкатывают комом к горлу. Хочется зарыдать. Не из-за риса, не из-за посуды в раковине, а из-за другого.
Из-за несправедливости, из-за усталости, из-за того, что в собственном доме не можешь найти еды после пятнадцатичасового рабочего дня. Но слез нет. Они, кажется, высохли где-то внутри. Я просто стою и дышу, сжимая холодный пластик в руке.
В этот момент слышу тихий щелчок входной двери. Выглядываю в коридор. Максим, стараясь не шуметь, снимает кроссовки. Потом поворачивается, видит меня, и его лицо отражает удивление.
— Мам? А ты чего не спишь? Ночь на дворе. С каких пор ты ешь по ночам? — голос у него усталый, но в нем слышится забота. Смотрю на него, потом на посуду в раковине. Он так же, как и я, только вернулся домой. Значит, Аня. Вздыхаю.
— Я только пришла. Хотела поесть, а оказывается, что есть нечего.
— В смысле “нечего”? — он хмурится, подходя ближе. — Утром же еще полный контейнер стоял. И суп был.
Я молча протягиваю ему контейнер. Он заглядывает внутрь и его глаза округляются.
— Да ладно?! Она серьезно?
— Ты о чем?
— Об Ане, — его голос становится жестче. — Она спит?
— Не знаю. Максим, что такое?
— Да ничего, — бормочет он, но его лицо говорит об обратном. Он размашистым шагом направляется к комнате Ани.
Я, словно во сне, медленно иду за ним, слишком уставшая, чтобы что-то понимать или останавливать. Не успеваю дойти, как из-за закрытой двери раздается его низкий, громовой бас:
— Ты че, совсем охренела?!
— Не ори на меня! — тут же слышится взвизгивающий голос Ани.
— Я тебя спрашиваю, че за эгоизм? У тебя совесть есть?
— Максим, — слабо зову я, касаясь его плеча. Но он сбрасывает мою руку, не отрываясь от сестры.
— Я с тобой разговариваю! Тебе сколько лет? Мама впахивает день и ночь, чтобы обеспечить твое существование, а ты сидишь весь день дома и пожрать не можешь приготовить? Да хрен с ним приготовить! В магазин что-ли сложно сходить? Если ты все доела, то какого черта ничего не сделала? Ты знала, что мама придет поздно! Знала, что она будет голодной! Ладно, тебе на меня наплевать, но о ней подумай! Она ради нас это все делает!