Какая же это ложь. Жаль, что я поняла это только сейчас.
“Помнишь, как мы ночами сидели над первыми бизнес-планами? Ты тогда все цифры проверяла, а я чертил эскизы на салфетках. Мы были командой. Настоящей. Мы строили все с нуля. И дом, и дело, и семью.
Рождение Ани... Я никогда не забуду твое лицо, когда тебе впервые дали ее на руки. И Максима... как мы оба плакали от счастья, когда он сделал свой первый шаг. У нас была настоящая семья, Оль. Самая лучшая.
Я знаю, что все разрушил. Знаю, что больно. Но я скучаю по тебе. По нам. По тем людям, которыми мы были. Я оступился лишь потому, что ты отдалилась. Стала холодной, погрузилась в свой мир. Мне не хватало тебя. Мне не хватало тепла. И я, как дурак, побежал искать его на стороне. Это была не любовь. Это была глупая, роковая ошибка отчаяния.
Может, еще не все потеряно? Может, стоит попробовать начать все с чистого листа? Ради нас. Ради детей. Просто дай нам шанс. Вернись. Пожалуйста”.
Я читаю это снова и снова. Слова плывут перед глазами. Ком в горле растет, становится горячим и болезненным. Он вспомнил всё. Каждую деталь. Ту самую выставку. Салфетки с эскизами. Первые шаги Максима. Он помнит? Значит, не все было ложью? Значит, где-то там, под грудой грязи и предательства, была любовь?
Часть меня, та, которая уставшая, израненная, одинокая, жадно хватается за эти слова. Хочет поверить. Хочет забыть. Забыть лифт, Ирину, коляску, его презрительные слова про “копейки”, угрозы забрать детей. Просто стереть все, как ластиком, и вернуться в тот теплый, светлый мир, который он так красочно описывает. Обнять его, простить, сказать: “Да, давай попробуем”. Чтобы закончилась эта война. Чтобы не надо было одной тащить эту неподъемную ношу.
Слезы наворачиваются на глаза, предательские, слабые. Я закрываю их, опираясь лбом о холодный металл фонарного столба.
И тогда, сквозь туман боли и желания сдаться, проступает другая картинка. Яркая, как вспышка. Двери лифта. Он. Ирина. Ее рука на его руке. Ее смех. И коляска. Та самая коляска.
Потом его голос в трубке: “Ты сама приползешь ко мне на коленях”. Его сообщение про “психологическое насилие”. Циничное предложение о разделе. Насмешка Ирины.
Это не письмо любящего, раскаявшегося мужчины. Это новая тактика. Он уже угрожал, пытался купить детей, очернял меня в их глазах. Ничего не сработало. Аня вернулась молчаливой, скорее всего, она собственными глазами увидела эту уродливую правду и пока не готова признать вслух, что я оказалась права. Максим на моей стороне. И сейчас он решил надавить на жалость.