Савельев медленно покачал головой.

— Я думал, он просто повар. Трактирщик, который хорошо готовит.

— Он не просто повар, Прокоп Данилович. Он — разрушитель. Всего, на чём этот город стоит. Торговых уставов, цеховых правил, самого порядка вещей. И пока он сидит за плечом у Михаила Игнатьевича, нашёптывает ему свои идеи — нам всем грозит беда.

— Надо что-то делать, — Рогов стукнул кулаком по подлокотнику. — Нельзя же просто сидеть и смотреть!

— Делать — что? — Белозёров пожал плечами. — Идти к посаднику? Жаловаться на его любимца? Он вас выслушает, покивает, а потом выставит за дверь. Идти на Вече? Вече пока на стороне Михаила Игнатьевича — или, по крайней мере, не против него.

Ухов посмотрел на него исподлобья.

— Ты что-то знаешь, Еремей Захарович. Что-то, чего не говоришь.

Белозёров выдержал его взгляд.

— Я знаю многое, Фёдор Лукич, но не всем знанием стоит делиться. Скажу одно: события уже запущены. Очень скоро в этом городе всё изменится. Вопрос только в том, на чьей стороне вы окажетесь, когда это случится.

Гости переглянулись. В их глазах Белозёров наконец увидел готовность встать на сторону того, кто пообещает им вернуть старый, понятный, удобный мир.

— Мы с тобой, Еремей Захарович, — сказал наконец Савельев. — Что бы ты ни задумал — мы с тобой.

Остальные закивали.

Белозёров улыбнулся и поднял чашку с остывшим сбитнем.

— За старые времена, господа, и за то, чтобы они вернулись.

Чашки сошлись с глухим стуком.

* * *

Вершинин приехал на следующий день, к обеду.

Белозёров как раз заканчивал трапезу, когда слуга доложил о госте. Илья Петрович Вершинин — член Совета господ, один из тех, кто решал, какие вопросы выносить на Вече, а какие хоронить в бумагах. Человек, который последние двадцать лет держался подчёркнуто в стороне от Белозёрова.

И вот он сидит в кресле напротив, пьёт сбитень и смотрит на Еремея Захаровича так, будто видит его впервые в жизни.

— Не ожидал тебя у себя, Илья Петрович, — сказал Белозёров, когда молчание затянулось. — Чем обязан?

Вершинин поставил чашку на стол.

— Совет собирался сегодня утром, — сказал он. — Без посадника. Обсуждали… положение дел.

— И как положение дел?

— Плохое, — Вершинин не стал ходить вокруг да около. — Михаил Игнатьевич потерял берега. Указ о Слободке, усиленные патрули, аресты без суда и следствия. Вече недовольно.

— Мне ли не знать, — Белозёров кивнул. — Моих людей тоже хватают.

— Знаю. Потому и пришёл.

Вершинин помолчал, собираясь с мыслями.

— Совет принял решение, Еремей Захарович. Не единогласно, но большинством. Мы больше не поддерживаем посадника. Если дело дойдёт до Веча — мы будем голосовать против него.