И услышал.
Тихий звук. Скрежет. Еле слышный, на грани восприятия. Откуда-то снизу. Или сбоку. Скреб… скреб…
— Всем тихо! — сказал я негромко, но так, чтобы услышали.
Ломов замер с поднятой бочкой. Ратибор вскинул руку, и дружинники застыли как по команде. Даже Ярослав перестал ковырять пол и повернулся ко мне.
Повисла плотная, звенящая тишина.
И снова — скрежет. Скреб… скреб… скреб…
— Мыши, — сказал Ломов негромко. — Мельница старая, тут их наверняка полно.
Я повернул голову, пытаясь определить источник звука. Вот, снова. Из угла, из-под половиц.
Скрежет повторился и был он сильно не похож на мышиный.
— Нет, — сказал я тихо. — Не мыши.
Глава 12
Все замерли, глядя в угол, где стоял старый ларь для зерна.
Слабый, еле слышный скрежет повторился, но теперь, когда все молчали, его было слышно отчётливо. Скреб… скреб… скреб… Будто кто-то царапал дерево изнутри.
— Там кто-то есть, — сказал Ратибор негромко и кивнул дружинникам. — Отодвиньте.
Двое подошли к ларю и навалились плечами. Тяжёлый, зараза — набитый чем-то или просто старый и разбухший от сырости. Поднатужились, сдвинули с места. Под ларём обнаружился люк — грубо сколоченная крышка из толстых досок, почти неразличимая среди половиц.
— Вот оно, — сказал Ломов, подходя ближе. — Тайник, значит.
Ратибор присел, прислушался. Слабый, жалобный скрежет раздался снова — совсем близко, прямо из-под крышки.
— Живой там кто-то, — сказал воевода. — Открывайте.
Дружинники подцепили крышку пальцами, рванули. Из провала пахнуло сыростью.
Я подошёл и заглянул вниз.
В неглубокой яме, на грязной соломе, скрючившись в комок, лежал ребёнок. Мальчишка лет девяти, худой до прозрачности, с торчащими скулами и запавшими глазами. Он смотрел на нас снизу вверх и пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Пальцы его всё ещё еле-еле скребли по доске. Сил кричать у него не было, вот он и царапал как мог.
Это был Мишка. Брат Марго.
— Вытаскивайте, — скомандовал я. — Осторожно, он болен.
Дружинник спустился в яму и поднял мальчишку наверх. Тот был даже не легкий — он был невесомый, просто кулек с костями под грязным тряпьем. Когда его положили на лавку и завернули в теплый плащ, я увидел стертые в кровь пальцы. Мальчик действительно скреб доски из последних сил.
Мишка вдруг выгнулся дугой, судорожно хватая ртом ледяной воздух, но вздоха не получалось — из горла рвался только сухой, страшный свист. Глаза закатывались, губы были совершенно синими.
— Держи ему голову, — бросил я охраннику, падая на колени рядом с лавкой и выхватывая флягу с укрепляющим эликсиром.