Я осторожно прижал горлышко к его потрескавшимся губам.

— Пей. Чуть-чуть. Глотай, пацан, ну же.

Сначала он просто давился. Эликсир тек по подбородку, смешиваясь со слюной. Мишка дернулся, зашелся в новом приступе глухого кашля.

Я крепче сжал флягу, и, не придумав ничего лучше, пустил Дар прямо сквозь металл, в саму жидкость — выкручивая её восстанавливающие свойства на максимум.

— Глотай, пацан. Давай же!

Инстинкт выживания взял свое. Его кадык дернулся раз, другой. Он начал судорожно сглатывать заряженное Даром варево. Чудес не бывает, чахотку за минуту не вылечить, но мне нужно было просто заставить его легкие раскрыться. И это сработало.

Как только эликсир провалился внутрь и разошелся по телу, спазм начал отпускать. Свист сменился тяжелым, влажным, но всё-таки дыханием. Синева на губах чуть отступила, глаза перестали блуждать и сфокусировались на мне.

Он попытался что-то сказать, но выдал только слабый сип.

— Мальчик, — посадник тяжело опустился рядом со мной на колено, стараясь говорить максимально мягко. — Ты меня слышишь?

Мишка медленно моргнул. Сглотнул, морщась от боли в горле.

— Где человек, который тебя сюда посадил? Куда он делся?

— В лес… — голос у пацана был похож на шелест сухих листьев. Он прервался, жадно втягивая воздух. — Ушёл… Ругался сильно…

— Когда ушел?

— Когда кони… застучали… В яму кинул… крышку закрыл.

Посадник переглянулся со мной. Мы разминулись с Крысоловом на какие-то минуты.

— А до этого? — продолжал выспрашивать посадник, стараясь не торопить ребенка. — Что он делал утром?

Мишка закрыл глаза. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово.

— Голубь… прилетел. С бумажкой. Он читал… потом скомкал. И орал.

Мальчишка снова закашлялся, я придержал его за плечи, пока приступ не отступил.

— Что орал? — подался вперед Михаил Игнатьевич.

— Про Ворона… — просипел Мишка, облизывая пересохшие губы. — Что Ворон… опять юлит. Что под монастырь… его подведет.

Посадник замер. Лицо его вмиг осунулось, постарело лет на десять, а затем потемнело, словно напиталось сажей. Он медленно выпрямился, до скрежета стиснув челюсти.

— В лес, — глухо бросил он Ломову. В этом спокойствии было больше жути, чем в любом крике. — Если он уйдет — всё зря. Взять живым.

Ломов коротко кивнул и шагнул к выходу. Ярослав уже переминался с ноги на ногу, привычно положив ладонь на рукоять меча. Азарт скорой сшибки бил из него ключом.

— Сашка, ты с нами? — бросил он, оборачиваясь уже на ходу.

Я посмотрел на друга, а потом перевел взгляд на Мишку. Мальчишка снова начал мелко, часто дрожать. В этом дырявом сарае пробирало до самых костей, холод выстужал всё живое.