— Куда я поеду, Ярик? — ответил я ровно, кивнув на задыхающегося ребенка. — Он же ледяной весь. Ловите крысу, а у меня тут своя война. Оставлю его сейчас — и до вечера пацан не дотянет.

Ратибор, стоявший рядом, понимающе кивнул. Ярик смутился на секунду, осознав неуместность своего порыва, и хлопнул меня по здоровому плечу.

— Добро. Ждите вестей.

Они рванули к дверям. Заскрипел снег, тревожно заржали лошади, послышались отрывистые команды. Через пару мгновений частый топот копыт начал стремительно удаляться в сторону леса.

Мы остались на мельнице: я, посадник, Мишка и двое стражников из личной охраны Михаила Игнатьевича. При каждом выдохе изо рта вырывались густые облака пара. Ветер заунывно свистел в щелях между рассохшимися бревнами, нанося внутрь снежную крошку.

— Костер бы тут запалить, что ли, — поежился один из стражников, хмуро оглядывая пустой каменный пол и остатки сломанного табурета. — Заколеем.

— Бесполезно, — я снял свой теплый плащ и принялся плотно, как кокон, укутывать в него Мишку поверх еще одного плаща. — Тепло всё равно выдует, а от дыма он тут же зайдется в новом приступе и задохнется окончательно. У него от легких одни ошметки остались.

Я поднялся, осторожно подхватывая невесомый сверток с Мишкой на руки. В груди у него что-то влажно булькало при каждом неровном вдохе.

— Михаил Игнатьевич, здесь делать нам нечего. Уходим.

Посадник, всё ещё погруженный в тяжелые мысли, вскинул голову:

— Куда?

— В ближайшую избу. Мне нужна горячая печь и крутой кипяток, иначе я его не вытяну.

Стражники первыми вышли наружу. Я шагнул следом, пряча лицо от резанувшего по щекам ледяного ветра. Идти с ноющим плечом и ношей было то еще удовольствие, но Мишка в моих руках даже не шевелился, только сипло тянул воздух сквозь стиснутые зубы. Мы быстро спустились с холма к крайнему двору Бобровки.

В избу зашли без стука. Стражник просто толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь плечом, и в полутемную горницу ворвались густые клубы морозного пара. Внутри чувствовался спасительный жар, пахло печеным хлебом, овчиной и прелой соломой. Хозяева — бородатый мужик и перепуганная женщина с целым выводком детей — шарахнулись по углам. И их можно понять: не каждый день к тебе в дом вламываются вооруженные дружинники и сам посадник в боярской шубе, неся на руках умирающего.

— Тихо, хозяева, не обидим, — быстро сказал я, проходя прямо к натопленной русской печи. Повернулся к женщине, которая жалась к стене, прикрывая собой младших:

— Мать, сдвинь утварь с лежанки, живо. Ребенок замерзает. И воды в котелке нагрей. Поживее сделаешь — серебром заплатим.